Закурив свои гаванские сигары, мужчины снова зашагали по платформе и вскоре исчезли. В какой-то момент Тельма испытала сильное искушение броситься вслед за ними, как потерявшийся маленький ребенок, и рассказать обо всех своих несчастьях Джорджу, который наверняка бы ей посочувствовал и всю в слезах препроводил обратно к мужу, которому она больше была не нужна. Но Тельма преодолела это желание. Вместо этого она предпочла следовать рекомендациям официального лица, к которому обратилась до этого. Поэтому она покинула огромный, великолепно освещенный вокзал и, наняв экипаж, попросила отвезти ее на станцию Мидлэнд. Там все оказалось гораздо мрачнее и непригляднее, так что она была шокирована не меньше, чем сиянием Чаринг-Кросса. Однако она испытала облегчение, узнав, что поезд на Халл отправится через десять минут. В спешке отыскав кассу, она заняла очередь за женщиной с добрым лицом с ребенком на руках, которая покупала билет третьего класса до Халла. Чувствуя себя одинокой и сконфуженной, Тельма тут же решила, что тоже поедет в третьем классе, по возможности, в одном купе с этой приятной женщиной. Та, получив билет, сразу же пошла к поезду, на ходу укачивая малыша. Тельма, держась на некотором расстоянии, последовала за ней. Когда она увидела, что женщина вошла в вагон третьего класса, Тельма ускорила шаги и оказалась внутри почти одновременно с ней, радуясь, что у нее будет хоть какая-то компания во время долгого путешествия в эту холодную ночь. Женщина посмотрела на нее с любопытством – видимо, ее удивило, что такая молодая и красивая пассажирка путешествует ночью совершенно одна. Попутчица приветливо спросила:
– Вы тоже едете, мисс?
Тельма улыбнулась – ей было приятно, что с ней заговорили.
– Да, – ответила она. – До самого Халла.
– Сегодня холодная ночь для такого путешествия, – сказала женщина.
– Да, вы правы, – согласилась Тельма. – Тем более для вашего малыша.
Когда она взглянула на спящего ребенка, в глазах ее против воли промелькнула печаль.
– Ой, он теплый, как кусочек поджаренного хлебушка! – радостно засмеялась его мать. – Он получает все самое лучшее, что только можно. Да, так оно и есть. А вот вы выглядите замерзшей, моя дорогая, несмотря на вашу теплую мантию. Может, возьмете это?
Женщина щедрым жестом явно от души предложила Тельме серую шерстяную шаль домашней вязки.
– Спасибо, мне тепло, – с благодарностью сказала Тельма, тем не менее принимая шаль, чтобы не обидеть свою попутчицу. – Просто у меня болит голова, и от этого я бледная. И еще я очень, очень устала!
Голос Тельмы слегка задрожал. Она вздохнула и закрыла глаза. Она в самом деле ощущала странные слабость и головокружение. В какие-то моменты она словно бы переставала отчетливо понимать, кто она и где находится. У нее даже временами стала возникать мысль, не приснились ли ей ее замужество и вся ее жизнь с Филипом. Может, она даже никогда не покидала Альтен-фьорда? А что, если она проснется и поймет, что по-прежнему находится в старом фермерском доме, что все вокруг то же, что и прежде, что на крыше сидят и воркуют голуби, а среди сосен бродит Сигурд? Ах, бедный Сигурд, бедный Сигурд, подумала Тельма. Он ведь любил ее. Нет, он все еще любит ее. Не может быть, чтобы он умер! Да, она, кажется, в самом деле спит, лежа дома, в Альтен-фьорде, в своей кровати. Вот она выглядывает в свое зарешеченное окно и видит блики солнца на водах фьорда и «Эулалию», стоящую на якоре. Она слышит, как ее отец приглашает сэра Филипа и его друзей провести вечер в их с Тельмой фермерском доме. Филип приходит к ним в гости, и они с Тельмой гуляют по саду, а потом выходят на берег моря, и Филип говорит с ней своим низким, таким приятным и ласковым голосом. А она, хотя и любит его горячо и нежно, никогда, никогда не должна позволять ему узнать об этом, потому что она не стоит его любви и нежности! Тельма вынырнула из этих сновидений, проснувшись, словно от толчка, и почувствовала, как ледяная дрожь пробегает по всему ее телу. С изумлением оглядевшись, она обнаружила, что спала, склонив голову на чье-то плечо, и этот кто-то прикладывал мокрый носовой платок к ее лбу. Шляпки у нее на голове не было, застежки мантии расстегнуты.
– Ну вот, дорогая. Теперь вам лучше! – ласково сказал кто-то прямо ей в ухо. – Господи! Я думала, вы умерли, честное слово! Нехороший это был обморок, в самом деле нехороший. А тут еще поезд так швыряет и толкает! Хорошо, что у меня с собой фляжка с холодной водой. Поднимите-ка немного голову – вот так! Бедняжка, вы вся бледная, как бумага! Вы не в том состоянии, чтобы путешествовать, моя дорогая, ей-богу, не в том.
Тельма медленно приподнялась и вдруг, повинуясь внезапному импульсу, поцеловала добрую попутчицу в ее честное румяное лицо – к огромному удивлению и удовольствию женщины.
– Вы очень добры ко мне! – сказала Тельма дрожащим голосом. – Мне так жаль, что я причинила вам беспокойство. Я в самом деле чувствую себя нехорошо, но это скоро пройдет.
