Оказавшись на улице и ощутив на лицах холодный зимний воздух, мужчины растерянно посмотрели друг на друга. Пиккадилли была запружена толпами людей. Все куда-то спешили, в воздухе то и дело раздавались крики кондукторов омнибусов и мальчишек, продающих газеты. Какие-то молодые люди, выходящие из ресторана «Сент-Джеймс-Холл», громко смеялись. Все выглядело как обычно? Но почему что-то должно было измениться? Какое может иметь значение смерть одного человека из миллиона? Исключение, правда, мог бы составить случай, если бы речь шла о человеке, который, словно факел, зажженный в темноте, освещал путь для всего человечества. Но смерть одного представителя высшего общества, следящего за модой, основной талант которого состоял в том, чтобы изящно и правдоподобно лгать, – кто станет печалиться из-за гибели такого? Общество, наоборот, инстинктивно вздохнет с облегчением, узнав, что его место осталось вакантным. Но Эррингтон все еще не мог забыть сцену, свидетелем которой стал. Его обуревал ужас и даже жалость, так что он какое-то время шел рядом с другом молча, не произнося ни слова.
– Мне бы хотелось избавиться от этой штуки! – сказал он вдруг, глядя на кнут в своей руке.
Лоример ничего не ответил. Он понимал чувства Филипа и осознавал, что ситуация складывалась достаточно мрачная. Быть вооруженным чем-то, пусть кнутом, с помощью которого предполагалось наказать человека, на которого сама Смерть так внезапно предъявила свои права, – это было, мягко говоря, неприятно. Но все же кнут не выбросишь на Пиккадилли – это привлечет внимание и вызовет толки. Наконец Филип заговорил:
– Оказывается, он все последнее время был фактически женат!
– Похоже на то, – сказал Лоример, и в его голосе довольно явственно прозвучало презрение. – Бог мой, Фил! Да он просто невообразимый негодяй!
– Давайте не будем больше ничего о нем говорить – он ведь мертв! – сказал Филип и ускорил шаги. – И что за ужасная смерть!
– Да уж, и в самом деле ужасная!
Друзья снова замолчали. Автоматически они свернули в сторону Пэлл-Мэлл.
– Джордж, – сказал Эррингтон со странной, торжественной и несколько испуганной интонацией, – мне кажется, что сегодня в воздухе будто витает смерть. Я не верю в предчувствия, но все же не могу перестать думать вот о чем: а что, если я найду мою Тельму
Лоример резко побледнел. По всему его телу пробежала ледяная дрожь. Однако он умудрился выдавить из себя улыбку.
– Ради всего святого, старина, не думайте о таких ужасных вещах! Послушате, вы расстроены, и в этом нет ничего удивительного! А между тем вам предстоит длительное путешествие. Пойдите и поешьте как следует. Сейчас как раз два часа. А потом мы с вами отправимся в «Гаррик» и поговорим с Бо Лавлейсом – он самый подходящий человек для общения, когда нужно в чем угодно увидеть хорошее. А потом я отвезу вас на станцию Мидлэнд и провожу. Что скажете?
Эррингтон согласился на это предложение и попытался стряхнуть с себя мрачное настроение, которое установилось у него в душе. Однако неприятные предчувствия, словно тучи в предгрозовом небе, так и бродили в его сознании. Ему казалось, что он видит расстилающиеся перед ним безлюдные холмы Альтен-фьорда, белые, засыпанные снегом, резко контрастирующим с черными водами залива. Потом ему представилась Тельма, с разбитым сердцем возвращающаяся по пустынной местности сквозь холод и темноту в одинокий фермерский домик, стоящий за рощей из успевших зачахнуть сосен. Затем он стал думать о пещере, глубоко в которой другая Тельма спала последним, вечным сном. Вдруг в ушах у него зазвучал заунывный голос Сигурда. Бедный сумасшедший рассуждал о своих любимых цветах, трехцветных фиалках, сравнивая их с Тельмой и ее мыслями, и приговаривал:
«Одну за другой вы будете собирать ее мысли и играть с ними, словно это вот такие цветы. Горячей рукой вы будете портить их цвет, они будут вянуть и умирать. Но вы… Разве это не будет вам безразлично? Вас не будет это волновать! Ни один человек никогда не горюет по увядшим цветам – даже если это он сам собственной рукой сорвал их и погубил!»
Эррингтон предавался раздумьям, чувствуя болезненную тяжесть на сердце. Был ли он виноват в том, что случилось? Можно ли сказать, что он непреднамеренно – нет, он должен сказать это более определенно – что он пренебрегал Тельмой, ее обществом, пусть даже совсем чуть-чуть? Разве он не стал со временем, при всей своей истинной и страстной любви к ней, воспринимать ее красоту, ее привязанность к нему, ее повиновение как нечто само собой разумеющееся, как нечто положенное ему по праву? А во все месяцы жизни в Лондоне, когда ее здоровье ослабевало, а, следовательно, ей требовалось больше нежности – из-за внезапно проснувшейся тяги к политической и мирской славе, разве он не оставлял ее слишком часто одну, делая ее добычей хищного ощущения собственной ненужности, бесприютности и неприкаянности, а также мрачных мыслей, которые провоцирует одиночество?
