Он начал от всей души винить себя за ужасное недоразумение, которое возникло из-за того, что он разделил секрет личного несчастья Невилла. Невилл был слаб и застенчив – он просто нервно ежился от стыда за то, что женщиной, которую он так преданно любил и которую в душе похоронил, в итоге оказалась скандально известная Вайолет Вер. Однако ему, Филипу, не стоило позволять впутывать себя в эту деликатную ситуацию – ему следовало сразу же обо всем рассказать Тельме. Он вспомнил неприятные слухи о его частых визитах к мисс Вер, которые несколько раз могли достичь ушей его жены. Впрочем, тогда он считал себя нисколько не замешанным и не заинтересованным в этой истории, а потому эти слухи показались ему безвредными, и он махнул на них рукой и ради Невилла не стал никому ничего объяснять. Он удовлетворился мыслью, что «если бы даже Тельма что-то такое услышала, она бы ни за что не поверила ни одному слову».
Он не понимал, в чем была его ошибка, но с тяжестью на душе осознавал, что где-то ее совершил. Несомненно, он гневно вскинулся бы, если бы кто-то шепнул ему на ухо слово «самонадеянность». Но именно в этом и заключался его промах – и ни в чем другом. Как много мужчин с благородным сердцем всерьез, хотя зачастую сами об этом не подозревают, страдают этим недостатком, наживая себе неприятности, казалось бы, ниоткуда. Сэр Филип не казался самодовольным мужчиной и с удивлением отверг бы такое обвинение, не осознавая, что этот недостаток у него существует. За всю свою жизнь он всего дважды ощущал настоящее смирение – когда стоял на коленях в ожидании предсмертного благословения матери и когда полюбил Тельму и сомневался, ответит ли взаимностью на его чувства столь совершенное и чистое существо. Кроме этих двух исключений, он всю жизнь придерживался высокого мнения о себе и был уверен, что у него должна быть лучшая, самая прекрасная в мире жена, – ему казалось, что это естественно. Ощущение невозможности того, чтобы его супруга могла поверить хоть слову, сказанному против него, шло от внутренней удовлетворенности собой – это не вязалось бы с его честным, открытым характером и не соответствовало бы его собственному представлению о себе. Теперь, когда в третий раз созданное в его голове совершенное мироздание сотряслось до самых оснований и он снова осознал тонкость грани между жизнью и смертью, он чувствовал себя озадаченным и несчастным. Его главной гордостью была Тельма – и вот она уехала! Снова и снова он прокручивал в голове ужасную мысль, которая вертелась у него в мозгу, словно наводящий тоску и уныние надоевший припев: «А что, если я приеду и обнаружу ее мертвой?!»
Погруженный в болезненные воспоминания, за ланчем он был очень молчаливым компаньоном Лоримеру. Друзья зашли в небольшой тихий ресторанчик, хорошо знакомый завсегдатаям Пэлл-Мэлл и Риджент-стрит. У самого Лоримера тоже имелись причины для молчаливости и столь же мрачного настроения и тревоги – разве он не любил Тельму так же, как ее муж, а может, и сильнее, учитывая, что его любовь была безответной? Не всегда обладание объектом любви усиливает степень обожания – известно, что мечты об идеальной страсти зачастую в тысячу крат превосходят реальность. Двое друзей за всю трапезу обменялись всего лишь несколькими словами. Хотя они честно пытались поддерживать жизнерадостный разговор на самые разные темы, у них ничего не вышло. Они уже почти покончили с легким десертом, когда кто-то вдруг поприветствовал их знакомым голосом.
– Это в самом деле Эррингтон – так и знал, что не могу ошибиться. Эй, ребята, как вы оба?
Перед ними стоял Сэнди Макфарлейн, почти не изменившийся, если не считать несколько отросшей клочковатой рыжей бороды. Друзья не видели его с самой их совместной поездки в Норвегию, и теперь поприветствовали его с искренней сердечностью – они обрадовались тому, что его появление немного отвлечет их от грустных мыслей.
– Вы откуда, Мак? – спросил Лоример, помогая вновь прибывшему усесться за их с Филипом столик. – Мы о вас ничего не слышали целую вечность.
– Для меня это было в основном приятное время, но в конце концов пришла пора мне поехать в Лондон – как говорится, лучше поздно, чем никогда. Как только я оказался здесь, все у меня пошло кувырком. Бог мой! Что за ужасное место! Правда, может, через некоторое время я к нему привыкну.
– Выходит, вы собираетесь здесь поселиться? – поинтересовался Эррингтон. – Я думал, вы планируете стать священником где-нибудь в Шотландиии.
Макфарлейн улыбнулся, и его глаза заискрились.
– Я немного изменил свои планы, – заявил он. – Видите ли, моя тетка в Глазго умерла…
– Понимаю, – грустно усмехнулся Лоример. – Вы приехали за деньгами старой леди?
