Мальчишка-посыльный с пятнами чернил на руках и взъерошенными волосами, сидевший в гордом одиночестве в вестибюле редакции, вопросительно посмотрел на него – визитеры с такой респектабельной внешностью и манерами, как у Бо, появлялись в офисе редко. Обычно те, кто имел дело с Граббсом, выглядели совсем иначе. Гораздо чаще ими оказывались уволенные камердинеры или слуги, желающие заработать полкроны или пять шиллингов, предложив какую-нибудь информацию о бывших хозяевах, невзрачного вида актеры, играющие эпизодические роли в постановках и жаждущие рассказать о последнем скандале вокруг очередной театральной «звезды», мелкие людишки из мира спорта, в частности, ипподромные «жучки» самого низкого пошиба, стремящиеся сделать деньги на ставках. Иногда попадались также неудачливые поэты и драматурги, а также «леди» из-за кулис балета, из-за барных стоек и из прочих подобного рода мест. Именно такая публика целыми днями добивалась возможности поговорить с глазу на глаз с Граббсом. Бо Лавлейс с его массивной головой, подтянутой мускулистой фигурой, внимательными, умными глазами и лицом, на котором была написана уверенность в себе, показался редакционному мальчишке человеком необычным и привлек его внимание. Посыльный живо спорхнул с высокого стула и уважительным тоном произнес:
– Назовите, пожалуйста, свое имя, сэр!
– Бофорт Лавлейс, – ответил джентльмен с вежливой улыбкой. – Вот моя визитная карточка. Спросите у мистера Граббса, может ли он уделить мне несколько минут. Если он занят – издатели обычно занятые люди – скажите, что я подожду.
Мальчишка моментально исчез. Имя Лавлейса ему было хорошо знакомо. Правда, он знал Бо не как знаменитого романиста, а как «типа, зашибающего очень большие деньги». Неудивительно, что, когда он добрался до маленькой комнатушки на темной верхней площадке узкой лестницы, где, улыбаясь, сидел над грудой писем и присланных рукописей аристократ от журналистики Сноли, у посыльного даже дыхание сперло от волнения. Сноли взглянул на визитку, которую мальчишка вручил ему испятнанной чернилами рукой.
– Так, ну-ка! – сказал он снисходительно. – Лавлейс… Лавлейс? Ах да, должно быть, это тот писатель. Да! Проводи его ко мне.
Бо твердым шагом вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
– Как вы поживаете, дорогой сэр? – тепло осведомился Граббс. – Мне известна ваша безупречная репутация! Мне очень приятно – более того, я просто в восторге лично познакомиться с одним из тех людей, кто приходится мне – позвольте выразиться так – братом во литературе! Умоляю, садитесь!
И Граббс указал на стул рукой, которая до этого описывала круги, привлекая внимание блеском колец, унизывавших короткие толстые пальцы.
Бо, однако, садиться не стал – он лишь холодно и презрительно улыбнулся.
– Мы можем поговорить о профессии, связывающей нас братскими отношениями, потом, – с сарказмом заметил он. – Сначала дело. Молитесь, сэр. – С этими словами он достал из кармана последний номер «Змеи». – Скажите, вы автор вот этого абзаца?
Бо развернул журнал, положил его на стол перед издателем и указал пальцем на интересующее его место. Мистер Сноли-Граббс взглянул и без какого-либо волнения на лице улыбнулся.
– Нет, не я. Но я знаю, что в тексте все абсолютно верно. Я получил информацию из надежнейшего и заслуживающего полного доверия источника.
– Вот как! – Губы Бо гневно искривились, а его пальцы крепче сжали кнут. – В таком случае позвольте мне сообщить вам, сэр, что это абсолютная ложь и фальшивка как в целом, так и в подробностях. Более того, это – грубая клевета, опубликованная с осознанным намерением оскорбить и нанести ущерб тем, кто здесь упоминается. Поэтому, кто бы ни написал это, вы и только вы один ответственны за эту подлую, скандальную и отвратительную ложь!
Мистера Граббса, однако, все это нисколько не смутило. Искреннее возмущение, высказанное откровенно, всегда казалось ему смешным – происшедшее только что его также позабавило.
– Вы совершенно напрасно так разволновались, мистер Лавлейс, – сказал он с легким смешком. – Позвольте вам заметить, что выражения, которые вы используете, весьма необычны – и, уж во всяком случае, слишком сильны в сложившихся обстоятельствах! Впрочем, так или иначе, вы человек с определенными привилегиями – гении всегда люди немного сумасшедшие, или, скажем так, эксцентричные. Полагаю, вы друг сэра Эррингтона и, что вполне естественно, чувствуете себя оскорбленным. Да, да, я все это прекрасно понимаю! Но использовать репрессии в отношении представителей журналов – да, да, репрессии – это не метод, даже когда речь идет о личном оскорблении чьих-либо чувств. Нет, нет! Мы должны подчиняться долгу высшего порядка – долгу перед публикой, перед обществом!
– Я говорю вам еще раз, – твердо произнес Лавлейс, – все это ложь. Вы намерены извиниться?
Мистер Грабс откинулся на спинку стула и громко рассмеялся.
