– Извиниться? Мой дорогой сэр, вы, вероятно, пребываете во сне! Извиниться? Конечно, нет! Я не могу отозвать обратно заявления, сделанные изданием, – и к тому же я твердо верю в то, что они правдивы. И хотя существует пословица «чем больше кажется правдой, тем ближе к клевете», лично я готов, сэр, и всегда был готов принести себя в жертву, чтобы истина восторжествовала. Истина, всегда только истина! Надо говорить правду и стыдить дьявола! У вас есть полное право проинформировать сэра Филипа Эррингтона от моего имени, что моей целью является – и, я полагаю, благородной и достойной похвалы целью – демонстрировать ту ужасную аморальность, которая правит бал в нашем высшем сословии. Я нисколько не жалею о том, что в текст был включен тот абзац, на который вы мне указали. Если он заставит сэра Филипа устыдиться своих грехов – значит, я сделал доброе дело и по большому счету послужил интересам общества. В то же время, если он захочет подать в суд за клевету…
– Ах ты, собака! – в ярости вскричал Лавлейс, подходя к Граббсу столь решительным шагом, что изумленный издатель вскочил и загородился стулом. – Ты, наверное, на это и надеешься, не так ли? Иск за клевету! Тебе только этого и надо! Раздуть всю эту историю в печати на весь мир, чтобы твое имя каждый день выкрикивали мальчишки, разносящие прессу, а тебя признали мастером разжигания скандалов. Ну нет, не будет этого! Я знаю, как устроен этот мерзкий механизм! Чтобы наказывать трусов и подонков, существуют другие способы.
И прежде чем пораженный Граббс успел понять, что происходит, Лавлейс набросился на него, ухватил за шею, нагнул вперед и нанес ему полновесный удар кнутом по спине и плечам. Издатель издал громкий вопль боли и ярости и попытался как-то защититься от избиения, но из-за его тучности мышцы его были слабыми и дряблыми, и он оказался бессилен против напора своего противника. Удар за ударом через примерно равные промежутки времени безжалостно обрушивались на него. Его крики никто не слышал, поскольку мальчишка посыльный, пользуясь тем, что о нем на какое-то время забыли, отправился на другую сторону улицы, чтобы купить каштанов в лавке, куда он частенько наведывался. Бо продолжал хлестать толстяка издателя со все возрастающей энергией и наслаждением. Сопротивление Граббса становилось все слабее, пока он наконец не соскользнул на пол и не растянулся там, издавая охи и стоны. Бо нанес ему еще один или два теперь уже скорее символических удара и замер над ним со спокойной, торжествующей улыбкой на губах, словно одержавший победу спортсмен. Внезапно откуда-то со стороны двери раздался громкий смех – у входа в комнатку стояла женщина, богато одетая в шелка и мех, со сверкающими в ушах бриллиантами, кутающая шею в боа. Это была Вайолет Вер.
– Эй, Сноли! – воскликнула она с веселой фамильярностью. – Как ты? Я вижу, разбит на куски, и некому их даже подобрать с пола! Ну и поделом тебе! Доигрался, наконец, а? Не вставай! Так приятно видеть тебя лежащим на полу!
– Это нападение с причинением телесных повреждений, – простонал, хватая ртом воздух, Граббс. – Я вызову… позову… полицию… позову…
Голос издателя затих и превратился в какое-то невнятное бульканье. Затем он, сделав усилие, приподнялся и принял сидячее положение. Впрочем, и эта поза был достаточно смехотворной и унизительной. Издатель принялся вытирать руками льющиеся из глаз слезы боли. Бо посмотрел на вошедшую женщину и сразу же ее узнал. Он поприветствовал ее холодным поклоном и снова повернулся к Граббсу.
– Так вы
– Нет… Я… Я… Не буду!
Бо снова сделал было угрожающее движение, но тут в дело вмешалась мисс Вер.
– Погодите минутку, – сказала она, глядя на литератора наглыми глазами, в которых, однако, читалась одобрительная улыбка. – Я не знаю, кто вы такой, но по всему видно, что вы можете задать врагу трепку, если нужно! Но не бейте его больше, пока я не перемолвлюсь с ним словечком. Эй, Граббс! Ваш дрянной журнальчик мне напакостил.
Издатель все еще продолжал сидеть на полу и стонать.
– Вы должны проглотить те оскорбительные слова, которые были написаны в мой адрес, – спокойно сказала Вайолет Вер. – Съешьте их с соусом на обед. Вызывающая восхищение у публики известная актриса театра «Бриллиант» не имеет ничего общего с этим – Брюсом-Эррингтоном. Только не она! Он никчемный человек, обычный скучный тип. Меня он, во всяком случае, нисколько не интересует. И я не понимаю, какого черта вы имеете в виду, называя меня дамой-разлучницей. А что касается ваших клятв, то мне на них наплевать, ясно?
Бо Лавлейса этот поворот разговора позабавил. Грабс с озадаченным видом переводил все еще полные слез глаза с него на Вайолет и обратно. Наконец он сделал попытку встать, и это ему удалось.
– Я сделаю так, что вас арестуют, сэр! – воскликнул он, тряся в воздухе кулаками в направлении Бо и дрожа от пережитого страха и унижения. – За нападение с причинением телесных повреждений. Серьезных и унизительных телесных повреждений, сэр!
