– Десять лет – десять лет! – простонала она. – Я считала ее мертвой, а она, оказывается, жила, любила и была любимой все это время. Господи, о, Господи, зачем ты насмехаешься над той, которая тебе верно служила. – Старуха начала горестно раскачиваться взад-вперед, а затем со злобной ухмылкой посмотрела вверх. – Нет, но все же она страдала! И это самое лучшее. Страдать – это хуже, чем умереть. Слава Господу, она страдала!
– Да, она страдала, – с сердцем сказал Гулдмар, с трудом удерживаясь, чтобы не схватить ветхую старуху и не вытряхнуть из нее остатки жизни. – А я все гадал, кто стал причиной этих страданий, и клялся себе клинком Одина, что я…
Гулдмар внезапно воздел вверх одну руку. Ульрика положила на нее свою.
– Послушайте! – прошептала она. В воздухе распространялся какой-то тонкий, время от времени ненадолго прерывающийся звук, словно кто-то тянул высокую приятную ноту на серебряной трубе. Сначала он был тихим, затем стал то усиливаться, словно повинуясь знаку крещендо, то снова понемногу затихать. Гулдмар поднял голову и прислушался – на лице его при этом читалось восхищение и ожидание какой-то опасности. Действия его тоже были необычными – он выхватил из-за пояса нож, поцеловал его рукоять и тут же снова вернул на прежнее место. В ту же секунду Ловиса издала громкий крик и, сбросив с себя укрывавшие ее тряпки, попыталась встать. Ульрика держала ее крепко, но старуха, хотя сил у нее почти не осталось, боролась с ней довольно решительно и в процессе этой борьбы отползала назад. При этом Ловиса упорно смотрела выпученными, остекленевшими глазами куда-то в противоположный темный угол хижины.
– Темнота – темнота! – хрипло забормотала она. – Белые лица, мертвецы! – вон они лежат неподвижно на краю черной пропасти. Рты их движутся, но не издают ни звука. Что? Что они говорят? Я не могу расслышать. Скажите им, пусть говорят громче, громче! Ай! – Старуха издала испуганный вскрик. – Они двигаются! Они протягивают ко мне свои руки! Эти руки холодные, холодные! Они тянут меня к себе – туда, в темноту! Держите меня, держите! Не пускайте меня к ним! Господи, Господи, будь милосерден ко мне – позволь мне жить – жить…
Внезапно Ловиса отшатнулась назад в смертельном ужасе, делая дрожащими руками такие жесты, словно пыталась прикрыться, чтобы не видеть что-то омерзительное, что открылось ее взгляду.
– Кто это? – спросила она свистящим, вибрирующим шепотом. – Кто это говорит, что ада нет? Я – его – вижу!
Она все продолжала отползать назад. На ее искаженном ужасом лице выступил липкий предсмертный пот. В последний раз Ловиса устремила уже стекленеющие глаза на Гулдмара. Губы ее сложились в омерзительную насмешливую улыбку.
– Пусть… боги… наградят… Олафа Гулдмара… так же… как… мои… награждают… меня!
После этих слов голова Ловисы тяжело упала на грудь. Когда Ульрика уложила ее обратно на подушку, старуха уже была мертва. Злая, жестокая улыбка медленно застывала на ее чертах. Мало-помалу ее тело превратилось в некое подобие древнего памятника, который изваяли как символ старости в сочетании с неутолимой злобой. Седые волосы на ее покрытом морщинами лбу казались снегом, легшим на изваяние.
– Господи, прими милосердно ее душу! – набожно пробормотала Ульрика, закрыв старухе продолжавшие смотреть вверх глаза, а затем сложила ей руки на груди.
– Дьявол, забери ее к себе! – сказал Гулдмар, вытянув руку вверх. Губы его дрожали. – Ты глупая женщина, Ульрика! Неужели ты думаешь, что ваш Господь допускает в рай убийц? Если так, то это хорошо, что я в него не верю! В Вальхаллу попадают только те, кто этого заслужил, так что моя вера лучше!
Ульрика поглядела на его внушительную, статную фигуру и благородную голову, и на ее малоподвижном лице мелькнуло странное выражение озабоченности.
– Нет, фермер, мы не думаем, что Господь принимает в рай убийц, если они не покаялись в своем вероотступничестве и своих грехах. Но если они хотя бы в последнюю минуту обращаются к нему с покаянием, существует вероятность, что они все же смогут оказаться среди избранных.
Глаза Гулдмара сверкнули.
– Я не знаю канонов твоей веры, женщина, и не собираюсь их изучать! Но в любом случае ты ошибаешься в своих представлениях – они ложные. Вечная и Всеобщая Справедливость не может ошибаться, как ее ни называй – Христом, Одином или, если хочешь, как-нибудь еще. Говорю тебе, душа невинной птички, погибшей от снега и мороза, близка и дорога Создателю. Но порочная душа, живущая в поганом теле, творящем зло, была порождена злом и обречена с самого начала – поэтому она должна вернуться туда, откуда пришла. Небеса для такой, как эта? Ну уж нет – для нее самый нижний уровень, где горит самый жаркий огонь, – там ей и место! Прощай!
Быстрым движением запахнувшись в меха, Гулдмар вышел из хижины. Он прыгнул в сани и бросил щедрое вознаграждение молодому лапландцу, которому поручил присмотреть за санями и оленями. Тот рискнул спросить:
– Добрая Ловиса покинула нас?
Гулдмар с горечью рассмеялся.
