– Замечательно! О боги! Жители Тальвига готовы считать убийц святыми и брать с преступников пример! Это сумасшедший мир! Да, она покинула нас – и, как это бывает со всеми осененными благословением Божьим, отправилась на небеса!
Фермер потряс в воздухе крепко сжатым кулаком, затем, торопливо подобрав поводья, приготовился к старту.
Лапландец, вполне в духе своей расы, сразу же оробел и больше ни о чем не спрашивал, напуганный жестом Гулдмара и его рассерженным тоном. Но, вспомнив тут же о щедрой подачке и сжав ее в ладони, отважился предупредить похожего осанкой на короля пожилого мужчину с длинными седыми волосам и бородой, взгляд которого уже был прикован к неровной дороге, ведущей в сторону Альтен-фьорда.
– Буран идет, Ярл Гулдмар! – с некоторой опаской пробормотал он.
Гулдмар, повернув голову, посмотрел на него.
– Почему ты назвал меня Ярлом? – недовольно спросил он. – Это не мое имя.
Он чуть тронул одного из оленей длинным кнутом, и нервные, чуткие животные дернули сани.
Вместо ответа лапландец повторил:
– Буран идет! Сильный, долгий! Видите, какое небо низкое? Это значит, что эти тучи полны скрытого снега!
Парень указал на север. Там, у самого горизонта, проглядывали красноватые отсветы, словно где-то вдалеке тлел огонь, а чуть выше темнела зеленовато-черная туча, тяжелая и, как казалось, неподвижная. В центральной части небосклона в морозном воздухе поблескивали две или три звезды, а пушистые ленты тумана, сформировавшиеся поодаль, почти закрывали бледную луну.
Гулдмар едва заметно улыбнулся.
– Буран, говоришь? – переспросил он почти весело. – Это хорошо! Мы с бураном старые друзья, паренек! Ну, я поехал!
Фермер снова тронул кнутом рогатых ездовых животных. Олени тряхнули головами и побежали, таща за собой сани. Они с шипением заскользили по снегу с удивительной быстротой, и через несколько секунд единственный фонарь, подвешенный к упряжке, исчез в темноте, словно кто-то разом задул горящую свечку.
Лапландец какое-то время смотрел саням вслед, продолжая сжимать деньги фермера в руке, пока холод не начал проникать даже под его сделанную из дубленых звериных шкур одежду и покусывать его маленькое толстое тело, хотя он и натер его предусмотрительно китовым жиром. Почувствовав, что замерзает, он с исключительной быстротой и ловкостью, учитывая размер его снегоступов, пробежал до своей хижины. По дороге он сообщал всем, кто изъявлял желание его выслушать, новость о смерти старой Ловисы Элсланд и рассказывал о своей короткой встрече с язычником Гулдмаром, которого многие боялись, но который, тем не менее, оказался весьма щедрым.
К Ульрике, оставшейся у тела своей дожившей до преклонных лет подруги, стали присоединяться для церемонии ритуального бдения другие жители поселка Тальвиг, и вскоре хижина оказалась полной женщин, которые молились и оплакивали усопшую. На все любопытные вопросы по поводу желания Ловисы перед смертью увидеть Олафа Гулдмара Ульрика никому ничего не соизволила ответить. Так что вскоре жители поселка, которые испытывали к ней большое почтение как к женщине очень набожной и имеющей безукоризненную репутацию, перестали ее о чем-либо спрашивать. Пришел и молодой амбициозный лютеранский священник. Обращаясь ко всем собравшимся, он принялся громко превозносить сверхчеловеческие достоинства покойной «матери поселка», как называли Ловису. Все это происходило на фоне истеричных рыданий и стонов плакальщиц. Священник призывал прихожан с почтением взглянуть на лицо усопшей и обратить внимание на «застывшую на нем улыбку возвышенного покоя». Слушая его велеречивое, напыщенное подобие проповеди, а заодно плач и фанатичные вскрики, Ульрика была единственным человеком в хижине, кто молчал.
Она сидела, погруженная в себя, плотно сжав губы и опустив веки, у изголовья кровати, на которой лежало тело, мрачная и прямая, застыв в полной неподвижности, крепко сцепив сухие, узловатые пальцы. Мысли ее без конца крутились вокруг слов Гулдмара, сказавшего, что Вечная и Всеобщая Справедливость не может ошибаться. Вечная и Всеобщая Справедливость! Какое же наказание предусматривает Вечная и Всеобщая справедливость за убийство? Или за попытку убийства?
«Я виновна, – размышляла несчастная женщина, вздрагивая всем телом. – Виновна так же, как Ловиса! Я пыталась убить свое дитя – и подумала, понадеялась, что ребенок мертв! Я не рассчитывала, что он останется в живых. А эта самая Вечная Справедливость, наверное, судит за дурное намерение даже строже, чем за преступление. О Господи, Господи! Спаси мою душу! Научи меня, как избежать пламени твоего гнева!»
Так думала Ульрика и одновременно молилась про себя, понимая, что на ней тяжелый грех, втайне ото всех мучаясь отчаянием и страхом. Но все эти переживания никак не отражались в равнодушных чертах ее хладнокровного и невыразительного лица.
