– Не осмеливается… Не осмеливается! – вскричал фермер, привставая в сидячее положение на кровати, несмотря на боль, и похожий на рассвирепевшего старого льва с седой гривой и гневно сверкающими глазами. – Лоцманское искусство сделало из тебя труса! Ты думаешь, что такую клятву, какую дал ты, дают просто ради удовольствия – словно волосок у себя вырвать? Ты что, не боишься гнева богов и зубов Волка из Настронда? Так же верно, как то, что на седом лбу Тора горят семь звезд, зло придет за тобой, если ты откажешься выполнить свою клятву! И разве может раб осмеливаться перечить проклятиям умирающего короля?
Величественный вид, непререкаемый авторитет, усилившаяся в эту минуту способность подчинять себе людей – все это проявилось в каждой черточке внешности старика, так что производило поистине невероятное и даже страшное впечатление. Если Гулдмар действительно верил в то, что он король по крови и потомок королей, это невозможно было дать понять более убедительно. Его слова и жесты мгновенно произвели эффект на Вальдемара. Страхи и предрассудки, о которых ему напомнил Олаф, тут же охватили покрытого бронзовым загаром мореплавателя. Он повесил голову и умоляюще протянул к старику руки.
– Пусть мой хозяин не ругает своего слугу, – с трудом пробормотал он. – Это сердечная слабость заставила мой язык говорить такие глупости. Я дал клятву – и я готов. Клятва должна быть выполнена полностью и до конца!
Лицо Олафа Гулдмара, принявшее было угрожающее выражение, смягчилось, и он упал обратно на подушки.
– Что ж, хорошо, – сказал он слабо, едва слышно. – Твоя нерешительность привела меня в бешенство. Я какое-то время говорил и жил, как будто во времена, которые уже прошли. Дни битв… и славы… прошли… навсегда. Еще вина, Вальдемар! Я должен удерживать в руке ускользающую жизнь… но все же… я… ухожу… ухожу… в ночь…
Голос Гулдмара прервался, и он погрузился в беспамятство, которое выглядело очень похоже на смерть. Дыхание его было едва заметно, и Свенсен, встревоженный его видом, влил несколько капель вина между его сжатых губ и стал заботливо согревать и поглаживать руками его ледяные руки. Очень медленно и постепенно к Олафу вернулись сознание и способность ясно мыслить. Он попросил карандаш и бумагу, чтобы написать несколько прощальных слов дочери. Из-за горя и беспокойства Вальдемар совершенно забыл сказать ему, что накануне днем, когда Гулдмар был еще в Тальвиге, ему пришло письмо от Тельмы. Теперь оно лежало на полке над трубой, ожидая прочтения. Гулдмар, не зная об этом, принялся медленно, но твердой рукой писать, стараясь не обращать внимания на то, что силы его быстро тают. Однако, вскоре после того, как он взялся за карандаш, он красноречиво посмотрел на Свенсена, который в ожидании стоял рядом.
– Время уходит слишком быстро, – сказал Олаф повелительным тоном. – Подготовь все как можно скорее. Давай! Не бойся – я дождусь твоего возвращения и благословлю тебя за достойное оказание услуги.
Произнеся последние слова, Гулдмар улыбнулся. Бросив на него всего один грустный взгляд, Вальдемар тут же послушно отправился выполнять приказание. Он вышел из дома, захватив с собой большую охапку сухого хвороста, и торопливо, как человек, которому надлежит действовать быстро, спустился с холма по тропинке, сильно занесенной твердым, промороженным снегом. Она вела к фьорду. Добравшись до берега, Вальдемар озабоченно огляделся. Вокруг не было ничего приметного, кроме помигивавших вдалеке огоньков Боссекопа. Сам фьорд казался черным стоячим прудом. Со стороны пирса фермера не доносилось даже легчайшего плеска – еще не начался отлив.
