Пока Вальдемар плакал, стоя на коленях, в мрачном небе произошло какое-то небольшое изменение. Оно стало чуть менее темным, на свинцово-сером до этого горизонте появились бледно-розовые лучи, вверх, к этим тучам, стали подниматься полосы света – и в то же время опускаться к воде. Свет захватывал все больше пространства и в конце концов образовал ярко горящую широкую малиновую полосу, вблизи которой струилось топазового цвета сияние, словно природа не могла решить, какую форму ему придать, чтобы оно в наилучшей степени продемонстрировало свое великолепие. Впрочем, неустойчивые колебания формы и цвета были недолгими. Малиновое и топазовое сияния слились воедино, а затем на несколько секунд с удивительной четкостью образовали королевскую корону – идеальной формы, с пятью ясно видными зубцами, сверкающими, словно миллион рубинов и бриллиантов. Их теплый красный отсвет упал на бледное лицо умирающего. Происходящее потрясло Вальдемара, и, издав изумленный крик, он впился взглядом в мистическое сияние. В ту же секунду Олаф Гулдмар пошевелился и заговорил сонным голосом, не открывая глаз.
– На море рассвет! – пробормотал он. – Нос судна пенит волны, и эта белая пена сверкает и искрится. Судно быстро идет по водам. И в моем сердце тоже рассвет – рассвет нашей любви, твоей и моей, моя Тельма. Не бойся! Страсть – выносливый цветок, который может цвести на севере точно так же, как и на юге, поверь мне! Тельма! Тельма!
Внезапно Гулдмар открыл глаза и, поняв, где находится, приподнялся на палубе.
– Поднять паруса! – крикнул он, властным движением указывая рукой на корону, сверкающую в небе. – Что мы мешкаем? Ветер попутный, вода прибывает с приливом – прибывает! Видите, что показывает маяк в гавани?
Гулдмар нахмурил брови и почти сердито глянул на Свенсена.
– Делай то, что должен! – сказал он резко, повелительным тоном. – Мне нужно поторопиться!
Выражения боли, страха и жалости проступили на лице штурмана. На какое-то мгновение он заколебался, но в следующую же секунду встал к штурвалу. Нерешительность его была очень короткой, но, когда он взял себя в руки, в глазах его появилось такое выражение, словно он занимался каким-то темным, преступным делом. Олаф Гулдмар все еще смотрел на сияющую в небе корону, которая, казалось, увеличилась в размерах и, поскольку поднялся ветер, горела еще ярче. Свенсен дотронулся до его руки – она была холодной как лед и покрыта предсмертным потом.
– Позвольте мне отправиться с вами! – взмолился он. – Я ничего не боюсь! Почему и я не могу решиться на последнее путешествие?
Гулдмар сделал едва заметный, но решительный отрицательный жест.
– Викинг путешествует в загробный мир своих отцов в одиночку! – сказал он со спокойной и гордой улыбкой. – Один – и никак иначе! Ни жена, ни ребенок, ни слуга не могут сесть с ним на его корабль – так решили боги. Прощай, Вальдемар! Отдавай концы и дай мне уйти! Ты плохо мне служишь… торопись… торопись… я устал от ожидания…
Голова Гулдмара запрокинулась, и на его черты легла таинственная тень, которая появляется на лице умирающего за секунду до конца.
В воздухе появился странный, удушливый запах – сквозь доски палубы стали понемногу просачиваться колечки белесого дыма. Резкий порыв ветра, дунувший с берега, со стороны гор, стал тяжело раскачивать «Валькирию» с кормы на нос. Медленно, с явной неохотой Свенсен начал отводить ее от пристани, все время чувствуя, что глаза умирающего хозяина устремлены на него. Когда осталось отдать всего один последний конец, он встал на колени рядом с Гулдмаром и дрожащим шепотом сказал, что все сделано. В ту же минуту небольшой язык пламени воровато пробрался сквозь палубу наружу – и Олаф, увидев это, улыбнулся.
– Я вижу, что ты выполнил свою клятву, – сказал он, благодарно сжимая руку Свенсена. – Это последняя служба, которую ты мне сослужил. Да вознаградят тебя боги за верность! Да пребудет с тобой мир! Мы еще встретимся в другом мире. Я уже вижу свет Радужного Моста! А вон там золотые пики гор и морские просторы! Иди, Вальдемар, не откладывай больше, потому что душа моя в нетерпении – она вся горит, она жаждет свободы! Иди! И прощай!
Потрясенный, с болью в сердце, и все же беспрекословно повинуясь неизбежному, Свенсен в последний раз поцеловал руку своего хозяина. Затем с вырвавшимся из груди не то стоном, не то рыданием, рожденным горем в его душе, он повернулся и спрыгнул с борта судна на пирс. Стоя на самом его краю, он отвязал последний канат, который еще удерживал «Валькирию». Ее паруса наполнились ветром, снасти заскрипели. Судно чуть двинулось вперед и приостановилось.
