– Слезы у того, кто имеет стойкое сердце? – спросил он с неким подобием горестного удивления. – Плакать следует о жизни, Вальдемар, – не о смерти! Один и без друзей? Нет, пока боги владычествуют на небе! Приободрись! Ты мужчина и находишься в самом расцвете сил – с чего ты решил, что для тебя больше не наступят светлые дни…
Голос Гулдмара вдруг прервался – от внезапного приступа боли ему стало трудно дышать. Он одной лишь силой воли подавил спазм, но на лбу у него, когда он нашел в себе силы продолжать, выступили крупные капли пота.
– Я думал, что физические страдания уже закончились, – произнес он со стоической улыбкой. – Моя глупая плоть умирает тяжело! Итак, как я уже сказал, Вальдемар, ферма твоя, и все, что на ней есть, тоже – кроме кое-каких мелочей, которые я отложил, чтобы они были переданы моей малышке. В том, что я оставляю тебе, немного ценности – земля твердая и неплодородная, не гарантирующая хорошего урожая, скота мало. Даже олени… ты, кажется, сказал, что они поранились ночью, во время падения? Я… Я забыл…
– С ними ничего страшного не случилось, – торопливо сказал Свенсен, видя, что старику становится трудно думать о посторонних вещах. – Они целы и почти невредимы. Не беспокойтесь об этом!
На лице Гулдмара промелькнуло торжественное, какое-то неземное выражение.
– Беспокойство уходит из моей души, – пробормотал он. – Мы с беспокойством теперь перестанем знаться друг с другом!
Голос Гулдмара стал совсем тихим, практически неразличимым, а потом он на какое-то время совсем умолк. Затем вдруг он с какой-то нечеловеческой энергией почти выпрямился на кровати и повелительным жестом вытянул вперед руку, указывая в сторону выхода из дома.
– Неси меня туда! – выкрикнул он звенящим голосом. – Туда, где горы и море!
Вальдемар, привычно повинуясь, распахнул дверь, и ледяной ветер ворвался в дом с целым облаком крупных, словно птичьи перья, снежных хлопьев. У крыльца стояли ручные сани – их всегда держали там зимой и часто использовали для перевозки небольших грузов, посещая дальние участки фермы. До них Вальдемар собирался донести фермера на своих богатырских руках. Но старик, когда его подняли с кровати, вдруг преисполнился странной, непонятно откуда взявшейся, почти припадочной силы и заявил, что способен самостоятельно стоять. Затем, хотя и жестоко страдая от боли при каждом шаге, он, поддерживаемый Вальдемаром, в самом деле смог добраться до саней и устроиться на них. Правда, после этого он потерял сознание. Его верный слуга, укрывая неподвижное тело мехами, подумал, что хозяин уже мертв. Но времени на колебания не оставалось – слово Олафа Гулдмара, живого или мертвого, стало для Вальдемара законом. Он понимал, что, дав клятву, должен ее сдержать. Дотащить сани до фьорда было еще относительно легкой задачей. Как удалось сделать все остальное, чего требовало выполнение долга, он впоследствии просто не понимал.
Он помнил, как, ничего толком не видя перед собой, брел, спотыкаясь, изнемогая под тяжестью лежащего в санях беспомощного тела, как почувствовал под ногами скользкую поверхность пристани, и ледяной ветер швырял ему в лицо снежные хлопья. Все это время он пребывал то ли в полусне, то ли в каком-то трансе. Проснулся или пришел в себя он от толчка и – раз! – увидел себя стоящим на покрытой льдом палубе «Валькирии». Перед ним распростерлось неподвижное тело Короля. Значит, ему все-таки удалось дотащить Олафа на корабль? Он совершенно не помнил, что происходило в течение последних нескольких сумасшедших, критических минут. Голова у него так кружилась, что он не мог понять, где земля, а где небо, отчаявшись что-либо припомнить. Но теперь Олаф Гулдмар определенно лежал рядом с ним на палубе лицом кверху. Оно было бледным, а его волосы – такими же белыми, как снег, облепивший мачты судна. Рука фермера стискивала полу мехов, в которые он был завернут, словно в королевскую мантию.
Упав перед ним на колени, Вальдемар послушал, бьется ли сердце. Оно все еще пульсировало – ритмично, хотя и слабо. Глядя на спокойное, безмятежное лицо Олафа, Свенсен, этот суровый, закаленный, испытанный штормами мореплаватель и в то же время суеверный и впечатлительный человек, расплакался, словно женщина, – слезы были вполне естественным результатом искреннего и глубокого горя. Его любовь к Гулдмару носила особенный, исключительный характер – она чем-то напоминала привязанность верной собаки, которая отказывается уходить с могилы своего хозяина. Он мог совершенно спокойно и равнодушно относиться к смерти, но не когда дело касалось фермера, чья огромная сила и выносливость, казалось, не допускали даже мысли о какой-либо угрозе ему.
