«Потому что кто знает, – рассуждала Ульрика, – вдруг это рука помощи, которую протягивает мне Господь. А что, если он хочет, чтобы я таким образом очистилась от грехов, которые совершила, причинив зло этой женщине, которую мой сын так любил!»
В глазах ее зажглась надежда, на сердце потеплело. На нее нахлынули сочувствие к Тельме и стремление творить добро. Теперь уже ей настолько не терпелось поскорее выступить в роли медсестры и заняться лечением и утешением Тельмы, что, как только сани подкатили к дому, она выпрыгнула из них еще до того, как они въехали в ворота и остановились. Не обращая внимания на попытки Вальдемара помочь ей, она решительно пробралась через кучи смерзшегося снега, блокировавшего подходы к дому, и направилась к строению. Вальдемар последовал за ней сразу же после того, как надежно привязал сани, которые принадлежали не ему – он взял их взаймы у соседа. Когда они оба были уже рядом с домом, до них донесся звук, который заставил их остановиться и переглянуться с удивлением и тревогой. Кто-то пел – сильным, звонким голосом, хотя время от времени в нем проскальзывали дрожащие нотки. Голос отчетливо слышался во влажном от огромных масс снега воздухе. Несколько секунд Ульрика с сомнением прислушивалась, а затем, больше не мешкая, бросилась вперед и вбежала в дом. Тельма была там. Она сидела у настежь открытого ледяному ветру зарешеченного окна, сняв шапку и мантию. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам. Руки манипулировали воображаемой прялкой. В ее глазах, сверкающих, словно драгоценные камни, были отчетливо видны боль, ужас и нездоровое нервное возбуждение. Осознав, что в комнате находится кто-то еще, она улыбнулась несчастной улыбкой, но продолжила пение. Тельма исполняла норвежскую траурную песнь. Но все же появление Вальдемара и Ульрики немного отвлекло ее, и через некоторое время она поднесла руку к горлу и замолчала.
– Вам нравится эта песня? – негромко спросила она. – Я очень рада! А Сигурд уже вернулся домой? Он так много бродит по округе, бедняга! Отец, дорогой, ты должен объяснить ему, насколько он неправ, не любя Филипа. Все любят Филипа – и я, я тоже люблю его, но он никогда не должен узнать об этом. – Молодая женщина умолкла и вздохнула. – Это мой секрет – он единственный, кого я люблю!
И Тельма с безнадежным видом опустила голову, и золотой водопад волос покрыл ее.
Ощутив сильнейший приступ жалости, какой до этого ей не приходилось испытывать ни разу в жизни, Ульрика подошла к Тельме и осторожно попыталась увести ее от окна.
– Бедная, бедная, – сочувственно проговорила она. – Пойдемте со мной, вам нужно лечь! Вам нельзя здесь сидеть. Дайте-ка я закрою окно. Время сейчас уже позднее, и на улице для вас слишком холодно, моя дорогая.
– Слишком холодно? – переспросила Тельма и вопросительно посмотрела на Ульрику. – Но почему? Сейчас ведь лето, и солнце никогда не садится! Стены дома поросли розами. Вчера я преподнесла одну Филипу – небольшой маленький цветок бледно-розового цвета с малиновой сердцевиной. Он вдел ее в петлицу и, похоже, был доволен!
Тельма с обеспокоенным видом провела рукой по лбу, глядя на Ульрику, которая, стараясь казаться спокойной, закрыла окно, за которым стояла ночная тьма.
– Вы моя подруга? – спросила Тельма с некоторой тревогой. – Знаете, очень многие называют меня своими друзьями и подругами, но я их боюсь и покинула их. Знаете, почему? – Тельма положила руку на жесткое плечо Ульрики. – Потому что они говорят мне, что мой Филип меня больше не любит. С их стороны очень жестоко говорить это, и я думаю, что это не может быть правдой. Я хочу рассказать моему отцу, что они говорят, потому что он поймет, так это или нет. И если это правда, то я хочу умереть – я просто не смогу тогда жить! Вы отвезете меня к моему отцу?
