Печальный, просительный звук ее голоса и жалобный вид снова заставили Ульрику прослезиться – сильнее, чем это случалось с ней во время молитвенных упражнений. Что же касается бедного Вальдемара, сердце которого и без того было разбито смертью хозяина, то, рыдая, он отвернулся и стал ругать богов за свое новое и совершенно незаслуженное горе. Итальянские крестьяне известны тем, что в моменты несчастий клянут своих святых. Оказывается, некоторые еще остающиеся в северных странах поклонники языческого культа тоже награждают своих суровых богов неблаговидными прозвищами, когда дела идут не лучшим образом. Случалось, что Вальдемар Свенсен втайне приходил в ужас при одной только мысли о гневе Одина. Однако порой он был готов ухватить великого и могучего бога за бороду и отходить его плашмя его же собственным клинком. Именно в таком настроении Свенсен пребывал в этот момент, с душевным трепетом отвернувшись от дочери «короля», погруженной в отчаяние и убитой горем, с выражением душевной боли на ее прекрасном бледном лице. Без сомнений, ее чистая душа истомилась, бродя в страшном лабиринте. Все ее поведение говорило о том, что она словно заблудилась в темном лесу и смертельно устала. Посмотрев в жесткое лицо Ульрики, Тельма наконец увидела слезы на ее щеках.
– Вы плачете! – воскликнула она таким тоном, словно была очень сильно удивлена. – Почему? Глупо плакать, даже когда на сердце ощущаешь боль. Я это поняла – никто в мире никогда не пожалеет вас! Но, возможно, вы не знаете этот мир. Ах! Он очень жестокий и холодный. Все люди скрывают свои чувства и выдают себя за тех, кем они на самом деле не являются. Очень трудно так жить – и я от этого устала!
Тельма поднялась со стула, но было видно, что она неустойчиво стоит на ногах. Она протянула свои побелевшие, холодные руки Ульрике, которая взяла их в свои сильные, грубые ладони.
– Да, я очень устала, – сонным голосом снова заговорила Тельма. – Такое впечатление, что на свете нет ничего правдивого, настоящего! Все фальшивое, нереальное – я ничего не могу понять! Но вы кажетесь доброй. – Тельма пошатнулась, и Ульрика крепче привлекла ее к себе. – Мне кажется, я вас знаю – вы ехали со мной в поезде, верно? Да – и вы были с маленьким ребенком, который улыбался и почти всю дорогу спал у меня на руках.
Тут Тельму вдруг начала бить сильная дрожь, а на ее лице возникла гримаса страдания.
– Простите меня, – пробормотала она, – я чувствую, что больна, очень больна… мне холодно… но я ничего не имею против… думаю… что я… умираю!
Последние слова Тельма едва смогла выговорить, теряя сознание. Он упала вперед, на грудь Ульрики, и эта набожная последовательница Лютера забыла обо всех своих прежних страхах по поводу «белой ведьмы Альтен-фьорда». В этот момент она осознавала лишь одно – что она держит в объятиях беспомощную женщину, на голову которой обрушились все возможные женские беды и горести. И, возможно, в этот момент проявления сердечной теплоты она, Ульрика, очистила в глазах Бога свою оскверненную душу и заслужила прощающий взгляд всегда и все видящих глаз Христа.
Что же касается дел мирских, то Ульрика показала себя как женщина энергичная и решительная. Осторожно уложив Тельму на ту самую кровать, которую еще совсем недавно занимал ее ныне покойный отец, она отправила ошарашенного, растерянного Вальдемара набрать свежих сосновых поленьев для очага. А затем принялась хлопотать, доставляя с верхнего этажа вниз все необходимое для небольшой постели, предназначенной для самой Тельмы, методично проветривая все ее элементы и делая эту постель теплой и уютной, как птичье гнездышко. Пока она была занята этими приготовлениями, Тельма пришла в сознание и начала метаться в бреду и что-то бормотать. Но даже в этом состоянии она снова стала терпеливой и вежливой, позволила себя раздеть, хотя и начала жалобно всхлипывать, когда Ульрика попыталась снять миниатюру ее мужа, которая обнаружилась у нее на груди, – взяв ее в руку, Тельма крепко стиснула ее в пальцах. Осторожно и постепенно расстегнув и сняв с Тельмы тонкое нижнее белье, Ульрика поразилась роскошной вышитой ткани и шнуровке – ничего подобного в этой части Норвегии никто никогда не видел. Но еще больше ее поразила нежная, ослепительно-белая кожа, представшая ее глазам, такая же чистая и гладкая, как лепестки нильской лилии.
Бедная Тельма, сидя, наблюдала за тем, как с нее снимают одежду и белье, позволила завернуть себя в удобное большое покрывало из белого сукна, теплого, словно пух, которое Ульрика обнаружила в шкафу наверху и которое когда-то принадлежало самой Тельме. Она вместе с Бриттой сделала его сама. Сейчас она ощупала его с некоторым интересом, после чего жалобно спросила:
– Вы собираетесь меня похоронить? Вы должны положить меня рядом с моей матерью – ее тоже звали Тельма. Я думаю, что это несчастливое имя.
– Почему, моя дорогая? – тепло спросила Ульрика, откинув с глаз молодой женщины пряди густых волос и начав расчесывать их редкой, с выломанными зубьями расческой, чтобы больная почувствовала себя комфортнее.
Тельма вздохнула.
