Время шло, а между тем от сэра Филипа не было никаких новостей. Однажды ночью Ульрике, сидевшей рядом с измученной пациенткой, показалось, будто она заметила какое-то изменение в ее бледном лице – оно как будто смягчилось и выглядело более умиротворенно, чем на протяжении предыдущих дней. Это одновременно напугало сиделку и наполнило ее душу надеждой. Она внимательно всматривалась в лицо Тельмы. Та, казалось, спала, но затем ее ясные голубые глаза открылись. Выражение их было спокойным, а взгляд – осознанным. Она чуть повернулась на подушках и едва заметно улыбнулась.
– Я была больна? – спросила она.
– Да, моя дорогая, – тихо ответила Ульрика, испытывая огромную радость и в то же время боясь того, что к молодой женщине, похоже, возвращались рассудок и память. – Очень больна. Но теперь вы чувствуете себя лучше, не так ли?
Тельма вздохнула и, подняв маленькую исхудавшую руку, с любопытством рассмотрела ее. Ее помолвочное и обручальное кольца стали ей настолько велики, что не удержались бы на пальце, если бы она опустила руку. Тельму, казалось, это сильно удивило, но она промолчала. Некоторое время она пристально смотрела на Ульрику, пытаясь понять, кто та такая. Потом Тельма заговорила снова:
– Теперь я все вспомнила, – медленно произнесла она. – Я нахожусь дома, в Альтен-фьорде. Я знаю, как я сюда приехала, – и также знаю
– Тише, моя дорогая! – сказала Ульрика. – Вы не должны так говорить. Скоро приедет ваш муж…
Тут голос Ульрики вдруг прервался – ей стало не по себе от страшного отчаяния, которое она увидела в глазах Тельмы.
– Вы неправы, – ответила та устало. – Он не приедет – не может быть, чтобы он приехал! Я ему больше не нужна!
Две крупные слезы скатились по бледным щекам Тельмы. Ульрика замешкалась, не зная, как продолжить разговор, поскольку одновременно боялась вызвать у больной слишком сильное возбуждение или, наоборот, погрузить ее в глубокую депрессию. В конце концов она нашла выход, решив заняться удовлетворением телесных потребностей пациентки. Оно отошла к огню и начала наливать в тарелку питательный, укрепляющий силы суп, который Тельма всегда ела охотно. Пока Ульрика была занята этим, сознание Тельмы прояснилось еще больше. И вот она с трогательной прямотой и проблеском новой надежды на порозовевшем лице тихо и умоляюще спросила о своем ребенке.
– Я забыла! – сказала она просто, нежным и ласковым тоном. – Конечно же, я больше не одна. Дайте мне моего малыша. Мне уже намного лучше, я почти выздоровела, и мне бы хотелось поцеловать его.
Ульрика стояла, словно онемев, потрясенная этой просьбой. Она не осмеливалась сказать Тельме правду, опасаясь воздействия этой новости на ее рассудок, который она лишь недавно обрела снова. Но, пока она колебалась, Тельма интуитивно догадалась обо всем, что Ульрика пыталась скрыть.
– Он умер! – крикнула она. – Умер! А я даже не узнала об этом!
Зарывшись золотоволосой головой в подушку, Тельма судорожно зарыдала. Ульрика от этого пришла в совершенное отчаяние. Что ей следовало делать в этой ситуации? Против Тельмы было все – и Ульрика сама чуть не плакала. Она обняла женщину с разбитым вдребезги сердцем и попыталась ее успокоить, но ничего не выходило. Долгие дни бреда и последующая слабость в совокупности со страшными событиями, которые нанесли тяжелейший удар по ее душевному состоянию, – все это лишило организм Тельмы каких-либо сил, необходимых для сопротивления болезни. Она рыдала и рыдала в объятиях Ульрики, пока не утратила даже эту способность. Когда это случилось, она осталась лежать неподвижно, с закрытыми глазами, полностью истощенная телесно и духовно, едва дыша. Если бы не дрожь, изредка пробегавшая по ее телу, да не легкие стоны, которые вырывались из ее груди время от времени, она казалась бы совершенно бесчувственной. Ульрика наблюдала за ней мрачнеющим взглядом, нахмурив брови, прислушиваясь к завыванию бури за окнами. Время перевалило за одиннадцать часов ночи. Ульрика начала считать на пальцах: с момента рождения ребенка шли шестнадцатые сутки, и ровно шестнадцать дней назад она написала сэру Филипу Эррингтону, сообщая ему о том, что жизнь его жены в опасности. И опасность еще отнюдь не миновала. Пока Ульрика размышляла обо всем, что случилось, а также по поводу очевидной безнадежности состояния Тельмы, ей в голову неожиданно пришла странная идея. Отойдя в дальний угол, она упала на колени.
