– О Господи Всемогущий! – яростным шепотом прошипела она. – Ты знаешь, я всего-навсего была твоей верной слугой до этого момента! Я беспрестанно обращалась к тебе с молитвами, пока не потеряла всякое терпение! Если ты не слышишь мои просьбы, почему ты называешь себя милостивым? По-твоему, это правильно – добивать уже упавшего? Разве это хорошо – не проявлять милосердия к тому, кто убит горем? Выходит, ты способен покарать невинного беспричинно? Если так, то, значит, ты не тот Святой Бог, которого я себе представляла! Используй свою мощь сейчас – прямо сейчас, пока еще есть время! Спаси ту, которая лежит, осененная тенью крыльев смерти. Как она могла обидеть тебя так, чтобы из-за этого должна была умереть? Не откладывай это больше – иначе как я буду дальше в тебя верить? Пошли ей помощь оттуда, из твоей вечной обители – или учти: в противном случае я откажусь от веры в тебя, и моя душа будет искать Вечной Справедливости не у тебя, а где-то еще!
Как только Ульрика закончила свою необычную, наполовину угрожающую, кощунственную молитву, большая чайка с громким пронзительным криком пролетела вокруг дома, и ее голос потонул в шуме и реве волн, разбивающихся о берег, который показался Ульрике дьявольским злобным хохотом.
Несколько испуганная, она, стоя неподвижно, прислушивалась, и на лице ее был написан вызов. В мрачном молчании она, вероятно, ожидала немедленного ответа на свой бунт в виде богохульной тирады. Она ощущала себя как человек, который выступил с голословными угрозами в адрес всемогущего суверена, несмотря на страх немедленной казни. В окна хлестала жесткая снежная крупа. Ульрика нервно взглянула на Тельму, которая, лежа совершенно неподвижно, больше походила на распростертую на постели белую статую, чем на живую женщину. Ветер потряс дверь дома и громко засвистел сквозь щели, но вскоре словно устал от собственного гнева и ринулся к верхушкам сосен, заскрипевших под его напором, а затем умчался в сторону фьорда. На короткое время наступила тишина.
Ульрика все еще продолжала прислушиваться, затаив дыхание, в ожидании каких-то проявлений гнева Всевышнего. Полная, оглушительная тишина стала нестерпимой… но что это? Дин… дон… дин… дон… Колокольчики! Радостно, музыкально звенели колокольчики, притороченные к оленьей сбруе, и звон их приближался! Ближе, еще ближе! Сейчас можно было расслышать уже топот по жесткому снегу. Потом ритм топота замедлился, как и ритм звяканья колокольчиков, а затем эти звуки и вовсе прекратились – упряжка остановилась!
Сердце Ульрики отчаянно заколотилось, кровь бросилась ей в лицо. Она подошла к постели Тельмы, испытывая одновременно страх и надежду, – она не смогла бы сказать, какое чувство было сильнее. С улицы послышались уверенные, торопливые шаги, приглушенный звук голосов, затем восклицание удивления и облегчения, которое явно издал Вальдемар. А затем дверь комнаты распахнулась, и высокая мужская фигура, облаченная, как показалось поначалу, в шубу из снежных хлопьев, остановилась на пороге. Шум удивил Тельму. Она открыла свои прекрасные, измученные голубые глаза. Ах! Что за чудо! В глазах Тельмы блеснула радость, придавшая им прежний блеск и цвет освещенной ярким солнцем лазурной морской воды! Она вскинулась на кровати и протянула руки.
– Филип! – крикнула она, рыдая. – Филип! О, мой дорогой! Постарайся… постарайся полюбить меня снова! Хотя бы немножко! Пока я не умерла!
Она еще не успела договорить, как Филип заключил ее в сильные и страстные объятия – так любящие люди прижимают к себе самых дорогих, чтобы защитить их от всего плохого на свете. Их губы слились, и наступило долгое молчание. Когда это произошло, Ульрика выскользнула из комнаты, оставив мужа и жену наедине.
Я проводил домой мою голубку, радость
И в жизни сумрачной несказанная сладость
Наполнила мне грудь. Подобной милой Мод
Во всей вселенной нет! И в грудь волной желанной
Влилося счастие, растаяла тоска:
Так в полноводие бурливая река
Подходит к берегам земли обетованной[27].
