При упоминании имени Эррингтона Тельма густо покраснела, но вскоре краска сбежала с ее лица, и оно, наоборот, стало очень бледным.
– Так вот, значит, что обо мне говорят? – спокойно, без явных эмоций уточнила она.
– Да, да, к огромному сожалению! – подтвердил священник, горестно покачивая своей массивной головой, словно китайский болванчик. – Но ничего! – заявил он тут же, изображая оживление и оптимизм. – Есть время все это поправить. Я намерен поставить надежный барьер распространению неприятных слухов. Разве меня можно назвать эгоистичным или невеликодушным? Господь запрещает подобное поведение! Как бы это меня ни скомпрометировало, какие бы ложные представления обо мне ни породило у других людей, я по-прежнему намерен взять вас в законные жены, фрекен Тельма. Но только… – Священник с наигранным добродушием погрозил Тельме пальцем. – Я больше не позволю вам общаться с сэром Филипом Эррингтоном. Нет, нет! Я не могу этого допустить! В самом деле не могу!
Тельма продолжала смотреть преподобному прямо в лицо. Грудь ее бурно вздымалась и опускалась от учащенного дыхания, а черты ее так явно выражали презрение к преподобному, что он даже поморщился, словно его хлестнули бичом.
– Вы не стоите моего гнева! – медленно произнесла девушка ровным голосом. – Сердиться можно на кого-то, но вы – ничто! Вы не мужчина и не животное – мужчины храбры, а животные не лгут! Я – ваша жена? – Тельма громко расхохоталась, а затем, повелительным жестом вытянув руку, воскликнула: – Уходите! И сделайте так, чтобы я никогда больше не видела вашего лица!
Презрительный смех Тельмы и ее повелительные интонации уязвили бы любого мужчину с высоким самомнением – даже того, кто привык скрывать свои истинные чувства за маской лицемерия и чванства. К тому же при всем своем умении сдерживаться мистер Дайсуорси был весьма самолюбив и не слишком хладнокровен. В этот момент он оказался доведенным до белого каления. Кровь отхлынула от его лица, он смертельно побледнел. Его пухлые руки угрожающе сжались в кулаки, что выглядело особенно омерзительно. Тем не менее он все же сумел взять себя в руки и сдержать рвущиеся наружу эмоции.
– Увы, увы, – негромко произнес он. – Как больно ранит мою душу то, что я вижу вас такой, фрекен! Я поражен и очень расстроен! Слышать такие слова из ваших уст! Тьфу, тьфу! Надо же, до чего все дошло! И что мне делать в этой ситуации? Должен ли я сохранить надежду на спасение вашей бедной души, которая у меня была? Или же мне следует отказаться от попыток вашей духовной защиты? – Священник вопросительно осклабился, с усилием растянув свои обиженно поджатые губы. – Что ж, придется мне следовать моему долгу и совести. А мои долг и совесть в сложившейся ситуации позволяют мне лишь молиться за вас! И еще, в соответствии с моим долгом, а также проявляя терпение и благородство, поговорить с сэром Филипом и предупредить его …
Тельма, однако, не позволила преподобному закончить фразу. Она бросилась вперед, словно пантера, и, резко взмахнув рукой, указала ему на садовую тропинку, ведущую прочь от дома.
– Прочь с моих глаз, трус! – крикнула она и замерла в ожидании, что ее приказ будет выполнен. Девушка вся дрожала от возмущения, словно арфа, по струнам которой кто-то слишком грубо провел рукой. В этот момент Тельма была так невероятно красива, а ее простертая рука так ясно и недвусмысленно выражала ее волю, что преподобный, которого тоже всего трясло от разочарования и гнева, счел, что благоразумнее всего для него будет удалиться.
– Конечно, фрекен, я уйду! – с показной кротостью сказал он, ощерив зубы в улыбке, которая больше напоминала волчий оскал. – Будет лучше, если вы останетесь одна и придете в себя после таких… таких… ненужных переживаний! Я не стану повторять свое… свое… предложение. Но я уверен, что со временем вы поймете, насколько поторопились и как были несправедливы и … и пожалеете об этом! Да, именно! Я совершенно уверен, что пожалеете! Желаю вам хорошего дня, фрекен Тельма!
Девушка ничего на это не ответила, и священник, развернувшись, пошел прочь от дома вдоль проложенной через заросли цветов тропке, делая вид, будто он пребывает в прекрасном настроении и совершенно доволен собой и окружающим миром. Однако, уходя, он пробормотал себе под нос страшную клятву, которая никак не вязалась с тем деланым благодушием, которое он всячески пытался продемонстрировать.
Один раз он на ходу обернулся и увидел, что девушка, которую он теперь вожделел больше, чем когда бы то ни было прежде, стоит на крыльце, гордо выпрямив стан, непоколебимая в своем отказе от его предложения, и выглядит при этом словно императрица, прогнавшая презренного и недостойного вассала. Подумать только! Фермерская дочь с презрением отказала мистеру Дайсуорси! Он с трудом сдержал желание погрозить ей кулаком.
«Надменного следует унизить, а упрямого – усмирить, – подумал он и злобным ударом своего посоха сбил благоухающую пурпурную головку цветка клевера. – Кичливая дура! Судя по всему, надеется стать «миледи». Лучше пусть побережется!»
