– Это и видно! – попытался съязвить Эррингтон, но наткнулся на взгляд друга, и весь его сарказм разом улетучился. Последовала короткая, но довольно неловкая пауза, после которой сэр Филип добавил более мягким тоном: – Дюпре не может идти быстро – его рана все еще кровоточит, и время от времени он испытывает приступы головокружения. Похоже, мы забинтовали его недостаточно хорошо. Поэтому я пошел быстрее, чтобы предупредить Бритту и узнать, не может ли она подготовить все необходимое для оказания помощи Пьеру.
– Вам незачем просить об этом Бритту, – негромко, но веско сказала Тельма. – Я сама сделаю все необходимое, чтобы помочь мистеру Дюпре. Я хорошо знаю, как лечить такие раны, как у него, и думаю, справлюсь с этим не хуже Бритты. – Услышав приближающиеся шаги нескольких человек, девушка выглянула в окно. – Вот они! Ах, бедный месье Пьер! Он в самом деле выглядит очень бледным! Пойду их встречу.
Тельма выбежала из комнаты, оставив Филипа и Джорджа наедине. Эррингтон бросился в большое кресло Олафа Гулдмара и, устроившись в нем, испустил глубокий вздох.
– Ну? – спросил Лоример, пытливо глядя на него.
– Вот тебе и ну! – довольно угрюмо ответил Эррингтон.
Лоример засмеялся, пересек комнату и хлопнул его ладонью по плечу.
– Вот что я вам скажу, старина, – сказал он, – не будьте глупцом! Я знаю, что любовь сводит мужчин с ума, но я никогда не предполагал, что подобное сумасшествие поразит вас до такой степени, что вы перестанете доверять своему лучшему другу – вашему другу, Фил, клянусь всеми богами!
Лоример снова рассмеялся, но на этот раз с некоторой хрипотцой, потому что внезапно ощутил в горле комок, а глаза его неожиданно для самого Джорджа увлажнились. Эррингтон взглянул на него и молча протянул ему руку, которую Лоример тоже молча пожал. Снова возникла неловкая пауза, а затем молодой баронет, сделав над собой усилие, сказал:
– Мне стыдно за себя, Джордж! Правда, стыдно! Но я признаюсь вам, что, когда я вошел и увидел, как вы стоите… Вы не представляете, как это выглядело! Боже правый! Я мгновенно пришел в ярость! – Эррингтон улыбнулся. – Похоже, я пережил приступ ревности!
– Полагаю, что так оно и есть! – с улыбкой заметил Лоример. – Новые ощущения, верно? Вам в сердце словно вонзается что-то острое и горячее, а в ваших жилах начинает клокотать бешенство. Это, должно быть, очень утомительно. Но почему вы должны испытывать эту незнакомую вам прежде эмоцию благодаря мне и в отношении меня – вот этого я, клянусь богом, не могу понять!
– Ну, видите ли, – сконфуженно пробормотал Эррингтон, – вы держали ее руки в своих …
– И когда-нибудь это повторится, причем, я верю, не раз! – с оживлением в голосе заявил Лоример. – Вы ведь наверняка позволите мне приветствовать вашу жену рукопожатием?
– Потише, Джордж, – предупреждающе прошипел Филип, потому что в этот самый момент мимо окна прошли Тельма и Дюпре, который опирался на ее руку, а следом за ними – отец девушки и Макфарлейн.
Тельма вошла в комнату величественной походкой молодой королевы – ее высокая стройная фигура сильно контрастировала с фигурой низкорослого, узкоплечего француза, на которого она смотрела почти как мать смотрит на своего ребенка, готовая в любой момент его защитить.
– Садитесь сюда, месье Дюпре, – сказала она, подводя француза к креслу Гулдмара, которое Эррингтон тут же освободил. – Отец принесен вам хороший бокал вина. Вы перестанете чувствовать боль, когда я полечу вашу рану. Мне очень, очень тяжело видеть, как вы страдаете!
Пьер и в самом деле выглядел весьма плачевно. У него были сильно рассечены лоб и щека. По его бледному лицу струилась кровь, а наспех наложенная повязка, захватывающая подбородок, совершенно его не красила. Голова у него пульсировала от боли, глаза болели от яркого солнца, воздействию которого путешественники подвергались целый день. Однако природная веселость француза нисколько не уменьшилась, поэтому Тельме он ответил со смехом:
– Дорогая мадемуазель, вы так добры ко мне! Мне повезло, что Сигурд швырнул в меня камнем – да! Ведь благодаря этому вы меня жалеете! Но не беспокойтесь: все, что мне нужно – это немного холодной воды и чистый носовой платок.
Тельма, однако, уже занялась оказанием помощи пострадавшему. Маленькими ловкими, нежными пальчиками она освободила от бинтов все еще кровоточившие раны, умело и осторожно промыла их, и все это так нежно, что Дюпре во время ее манипуляций блаженно закрыл глаза, мечтая о том, чтобы процедура продолжалась как можно дольше. Затем, следуя рекомендации Тельмы, он принял от ее отца бокал вина.
– А теперь пейте, месье Дюпре, – сказала она мягко, но решительно, – и посидите спокойно до того момента, пока не придет время возвращаться на яхту. Завтра вы уже не будете чувствовать никакой боли, я в этом уверена. И я думаю, что эти некрасивые отметины там, где у вас рассечена кожа, скоро исчезнут.
– Даже если у меня останутся шрамы, – ответил Дюпре, – я буду говорить, что получил их во время дуэли! И тогда я прославлюсь, и все красивые дамы меня полюбят!
