– А все же Ловиса Элсланд когда-то давно была стройной и веселой девушкой, – задумчиво произнес Гулдмар. – Я помню ее еще с тех времен, когда мы оба были молоды. Тогда большая часть моей жизни проходила в море или около него. Я чувствовал себя счастливым только в те моменты, когда волны несли меня и мой корабль от одного берега к другому. Наверное, так во мне проявлялся беспокойный дух моих предков. Я никогда не чувствовал себя удовлетворенным, если хотя бы раз в полгода или около того не видел перед собой какие-нибудь новые, еще незнакомые мне берега. Да! Ну, а Ловиса всегда оказывалась на берегу ближе всех к моему кораблю среди тех, кто приходил проводить меня во время моего отплытия из фьорда. И, как бы долго я ни отсутствовал, она всегда оказывалась на берегу, когда мой корабль возвращался обратно. Мы с ней и ее подружками тогда много шутили. Говорю вам, она была тогда милой девушкой, на нее было приятно смотреть. А теперь она похожа на фигуру из тех, что вырезают на носу судна для украшения – да только после кораблекрушения. Брак испортил ее характер. Ее муж был, наверное, самым угрюмым и злобным типом во всей Норвегии. Когда его рыболовное судно затонуло во время шторма неподалеку от Лофоденских островов, сомневаюсь, что Ловиса пролила по нему много слез. Муж ее единственной дочери утонул во время того же шторма. Молодая женщина, мать Бритты, вышла за него замуж всего за три месяца до этого, а потом все тосковала и тосковала, и даже когда у нее родился ребенок, не нашла утешения в этом. Она умерла через четыре года после рождения малышки. Мне доводилось слышать, что ее смерть ускорило жестокое обращение с ней со стороны Ловисы. Так или иначе, жизнь у бабушки после смерти матери была для девочки очень нелегкой – так ведь, Бритта?
Девушка посмотрела на Гулдмара и в знак подтверждения несколько раз резко кивнула головой.
– И тогда, – продолжил Гулдмар, – когда моя дочь окончательно вернулась из Франции, Бритта как-то раз случайно ее увидела, и ей понравилось лицо Тельмы – вот ведь странно, не правда ли? – Гулдмар хитро прищурился и подмигнул Бритте. – В общем, она стала упрашивать Тельму, чтобы та взяла ее к себе служанкой. И вот она здесь. Теперь вы знаете ее историю – Бритта была бы просто счастлива, если бы ее бабка оставила ее в покое. Но глупая старая женщина почему-то думает, что ее внучку заколдовали и что Тельма – ведьма и занимается такими вещами. – Старый фермер рассмеялся. – Хотя доля правды в этом есть, но совсем не в том смысле, в каком все это понимает Ловиса.
– Все женщины ведьмы! – заявил Дюпре. – Бритта и сама немножко ведьма!
Розовые щечки Бритты порозовели еще сильнее, и она отбросила ладонью со лба свои каштановые кудряшки жестом, который привел француза в восторг. Забыв о своей пораненной щеке и об уродливых бинтах, охватывающих его голову, он не отрывал глаз от небольшой фигурки с округлыми формами, довольно плотно стянутыми алым корсетом. Не могли не привлекать внимания Дюпре и соблазнительные розовые губки, которые находились в опасной близости от него.
«Если бы только не эти красные руки, – думал он. – Боже! Какой очаровательной была бы эта девушка! Любой нормальный человек немедленно укокошил бы противную бабку и расцеловал ее внучку!»
Пока француз с восхищением разглядывал Бритту, она стала хлопотать у стола, обслуживая каждого из сидящих за ним вежливо и умело, но при этом явно с особым пиететом относилась к Тельме. Она подкладывала ей кушанья и подливала вина в бокал не только с максимальной предупредительностью, но и нежностью. Это нетрудно было заметить, и выглядело это весьма трогательно.
Постепенно в общий разговор втянулись все участники застолья. Ничто больше не мешало праздничному ужину – разве что Эррингтон казался немного рассеянным и невпопад отвечал на многие из адресованных ему вопросов, не особенно заботясь о том, были ли его ответы вполне ясными и вразумительными. Мысленно он витал в эмпиреях. Он понял наконец, что хотели сказать поэты в своих мелодичных стихах, которые часто золотистыми нитями вплетались в музыку, превращаясь в песни. Ему казалось, что он ухватил самый смысл собственной жизни, и это доставляло ему странную сладкую боль. У него возникло ощущение, будто у него не пять, а тысячи чувств, и все они мгновенно откликаются на любое, даже самое легкое на них воздействие. Он вдруг ощутил ток и пульсацию крови в своих жилах, и это стало чем-то совершенно новым для него, чем-то таким, что он не мог контролировать. Он был не состоянии сдержать свое сердце, которое начинало биться чаще от звуков голоса Тельмы, от движения воздуха, которое он чувствовал, когда она проходила рядом с ним в своем белом платье.
Какой смысл ему и дальше пытаться обманывать себя? Он любит ее! Ужасный и в то же время прекрасный ураган любви наконец ворвался и в его жизнь. От захватившего Эррингтона вихря страсти не было спасения, это походило на невероятной силы грозу с ослепительными молниями и оглушительным громом.
