– Если только вы не урегулируете эту проблему, – сказал Лоример, немного поколебавшись. – Вы ведь ее любите – ну так и скажите ей это!
Эррингтон положил ладонь на плечо Джорджа.
– Знаете, я привык считать себя храбрецом, но на поверку выходит, что я самый настоящий трус. Я не осмеливаюсь ей это сказать! Она – Тельма – не как другие женщины. Можете считать меня дураком – да вы, наверное, так и думаете, – но клянусь вам, я боюсь поговорить с ней. Потому что… потому что… понимаете, старина, а вдруг она мне откажет? Если я буду знать, что надежды нет… не хочу выглядеть сентиментальным, но… но моя жизнь станет совершенно пустой и бесполезной – такой бесполезной, что я сомневаюсь, что у меня найдутся силы дожить ее до конца!
Лоример выслушал друга молча, не перебивая его – отчасти просто из сочувствия, отчасти потому, что так ему легче было удерживать свои эмоции под контролем.
– Но почему вы с таким упорством думаете о плохом? – спросил он наконец. – А что, если она вас любит?
– А что, если она ангел, слетевший с небес на землю? – ответил Филип с печальной улыбкой. – Мой друг, кто я такой, чтобы так сильно себе льстить? Будь она обычной женщиной из тех, для которых брак – это главная цель существования, все было бы по-другому. Но она не такая. Она мыслит как ребенок или как поэт. Так с какой стати я буду эгоистично досаждать ей и нервировать ее своей страстью? Ведь любая страсть эгоистична, даже в своем наилучшем выражении. Как я могу рисковать, разрушая добрые дружеские чувства, которые она, возможно, ко мне питает, заявив ей о моей любви, которая, вполне вероятно, ей совершенно не нужна!
На лице Лоримера, глядящего на друга, появилось выражение благодушного удивления.
– Фил, вы вовсе не такой самоуверенный человек, каким я вас считал, – сказал он, посмеиваясь. – Ну, или вы совершенно слепы – слепы, как летучая мышь, старина! Послушайтесь моего совета – не теряйте больше времени на подобные мысли. Сделайте «дочь норвежского короля» счастливой! – Джордж коротко вздохнул. – Именно вы тот человек, который может это сделать. Полоумный Сигурд намного прозорливее вас. Он чувствует, откуда ветер дует – именно поэтому он ощущает себя таким несчастным. Он думает – и в этом он, надо признать, прав, – что потеряет свою «прекрасную розу северного леса», как он называет Тельму. Поэтому он и невзлюбил вас. Боже мой! – Лоример закурил сигарету и с наслаждением затянулся. – Мне кажется, что мой ум с возрастом становится все острее, а ваш, мой дорогой друг, – уж извините! – наоборот, притупляется. В противном случае вы бы, конечно, поняли…
Лоример, не договорив, внезапно умолк.
– Ну, продолжайте же! – азартно воскликнул Филип, глаза которого ожили и загорелись. – Понял что?
Лоример засмеялся.
– Что шлюпка с вашей солнечной принцессой направляется сюда, и очень быстро, так что, старина, вы уж поторопитесь, чтобы встретить ее!
Так оно и оказалось. Дюпре, приподнявшись в шезлонге, энергично размахивал каким-то французским журналом, приветствуя гостей. Эррингтон бросился к трапу с гораздо более ярким, чем обычно, румянцем на его привлекательном лице, чувствуя, как сердце забилось чаще от радостного возбуждения. Если намеки Лоримера имеют хоть какое-то основание, если Тельма в самом деле любит его хоть немного… Это казалось Филипу несбыточной мечтой. Но, может, все же стоило рискнуть? Он решил, что обязательно поговорит с Тельмой в этот день, если только обстоятельства будут этому способствовать. Приняв это решение, он тут же похвалил себя за смелость и изобретательность.
Его приподнятое настроение переросло в ликование, когда Тельма ступила на палубу и протянула ему руки в знак приветствия. Здороваясь с ней и с ее отцом, Эррингтон взял руки девушки в свои и сразу же заметил, что в ней что-то слегка изменилось. Казалось, что в ее душе таится какая-то мечта – видимо, слова, которые он сказал накануне вечером, во время прощания, удивили ее и произвели на нее впечатление. Взгляд ее голубых глаз теперь то и дело избегал его взгляда. Но даже в те мгновения, когда он был устремлен на Эррингтона, он уже не казался таким бесхитростным, как раньше. Голос девушки звучал смущенно, и она, казалось, частично утратила свои обычные жизнерадостность и самообладание. При этом она казалась еще более прекрасной, чем до этого – ее, безусловно, украшали легкое смущение и подчеркнутая кротость. Любовь заманила в свои пленительные сети ее душу и тело, и она, как Маделина у Китса, «не ангел ли, покинув вышний дол, колена преклонить из рая снизошел»[14]!
