– Я про нее уже почти не помню, – ответила девушка. – Бедняжка! Она так ругала и проклинала меня потому, что, я думаю, ей самой очень плохо – она ведь совсем одинока, никто ее не любит; должно быть, тяжело так жить! А проклятия иногда превращаются в благословения, отец! Спокойной ночи!
И Тельма по деревянным ступенькам лестницы, состоящей из одного пролета, поднялась наверх, в свою спальню – небольшую треугольную комнатку, такую чистую и белую внутри, словно изнанка морской ракушки. Даже не взглянув в небольшое зеркало, которое, казалось, так и приглашало сделать это, чтобы отразить мечты, читающиеся на прекрасном лице девушки, она направилась к забранному причудливой формы решеткой окну, опустилась перед ним на колени, оперлась локтями на подоконник и стала смотреть вдаль, на синие воды фьорда. Она смогла разглядеть английский флаг, развевающийся на мачте «Эулалии». Ей даже показалось, что она слышит плеск весел шлюпки, на которой Эррингтон со своими друзьями возвращался на яхту. Глаза ее наполнились слезами, которые через некоторое время перелились через край и закапали теплым дождиком на ее сложенные на подоконнике руки.
– Было бы мне не все равно, что тебе больно? – прошептала она. – О, любовь моя! Любовь моя!
Затем, словно испугавшись и не желая, чтобы даже ветер услышал ее негромкое восклицание, Тельма торопливо закрыла окно, и ее щеки залил горячий румянец.
Быстро раздевшись, она скользнула в свою небольшую белую кровать и, закрыв глаза, сделала вид, что спит. Однако на самом деле она грезила наяву, грезила о любви, и в этих грезах все ее самые смелые желания и надежды исполнялись, хотя время от времени и перемежались с какими-то темными тенями, разогнать которые у нее не было сил. Несколько позднее, когда уже и старый Гулдмар крепко заснул, а золотистые лучи полуночного солнца залили все укромные уголки дома фермера и засияли, отражаясь от конька крыши и от запертой решетки на окне комнаты Тельмы бриллиантовыми бликами, перед домом появился человек. Он явно не находил себе места и в конце концов улегся ничком на траву под окном комнаты девушки. При этом он вывернул шею таким образом, что его широко открытые ярко-голубые глаза, сверкающие на худом бледном лице, были устремлены в освещенное солнцем небо. Сигурд пришел домой – раскаивающийся, убитый горем, пристыженный. И с разбитым сердцем.
Любовь! Любовь! Восторга ты врата!
Порог блаженства, счастья торжество
Для Господа созданий! Вот и я
Вверх по твоим ступеням устремляюсь
И день, и ночь – познать
Возвышенное, что в твоей глуби таится.
Следующее утро выдалось исключительно жарким – со стороны фьорда не веяло ни малейшего дыхания ветерка. Стояла тяжелая духота, от которой даже вид безоблачного неба казался гнетущим. Такая жара необычна для этой части Норвегии и, по словам Вальдемара Свенсена, предвещала какие-то перемены в погоде. На борту «Эулалии» все было готово для путешествия к острову Сёрёйа. В машинном отделении развели пары, и группа матросов в красных кепках готовилась поднять якорь, как только будет подан сигнал. Все уже позавтракали. Макфарлейн сидел в кают-компании и делал записи в своем дневнике – в этом вопросе он всегда отличался пунктуальностью. Что же касается Дюпре, которого из-за его травмы признали неспособным к какой-то активной деятельности, то он полулежал в установленном на палубе шезлонге и с восторгом листал целую кипу французских политических журналов подстрекательского содержания, которые были доставлены как раз в это утро. Эррингтон и Лоример рука об руку расхаживали по палубе, внимательно наблюдая за водами фьорда, чтобы как можно раньше заметить возвращающуюся шлюпку, посланную на берег за Тельмой и ее отцом. Эррингтон выглядел возбужденным и раздосадованным, Лоример – спокойным и ироничным.
– Я ничего не могу поделать, Фил! – сказал он. – Бесполезно меня без конца дергать и нервировать. Конечно, со стороны Дайсуорси это была наглость, но нет никаких сомнений в том, что он сделал ей предложение – как и в том, что она ему отказала. Мне казалось, я говорил вам, что у вас есть соперник – не в моем лице, как вы, похоже, подумали вчера, а в лице нашего толстого благочестивого приятеля.
– Соперник! Тьфу! – воскликнул Эррингтон с сердитым смешком. – Да он даже пинка моего не стоит!
– Возможно, так и есть! И все же у меня имеется ощущение, что он не из тех людей, которые принимают «нет» в качестве ответа. Он станет строить козни против бедной девушки и сделает ее жизнь ужасной – если только…
– Что «если только»? – тут же поинтересовался Филип.
Лоример остановился, оперся спиной и локтями о поручни палубы и посмотрел другу прямо в глаза.
