Как только дочь и отец Гулдмары взошли на борт, матросы, помогая себе ритмичными возгласами, напоминавшими веселую песню, подняли якорь. В крепких руках Вальдемара Свенсена брашпиль вращался быстро. Вскоре «Эулалия», оставляя за собой белоснежный пенный след, вышла из гостеприимного для нее фьорда и направилась в открытое море, легко прокладывая себе путь среди многочисленных живописных островов. Каждый местный житель с небольшой фермы или из крохотной деревушки, разбросанных по берегам, ненадолго останавливался, чтобы проводить взглядом прекрасное судно. При этом они невольно завидовали богатству англичан, которые могли позволить себе проводить летние месяцы в праздности, да еще в таких роскошных условиях. Тельма сразу же уселась рядом с Дюпре и, казалось, была рада возможности переключить всеобщее внимание со своей персоны на француза.
– Вам лучше, месье Дюпре, не так ли? – мягко поинтересовалась она. – Сегодня утром мы видели Сигурда. Он вернулся домой ночью. Он очень, очень расстроен тем, что поранил вас!
– Ему нет нужды извиняться, – жизнерадостно сказал Дюпре. – Я просто в восторге от того, что он обеспечил мне это рассечение, потому что, если бы не это, я уверен, что он выбил бы глаз Филипу. А вот это уже было бы несчастье! Что сказали бы леди в Лондоне, если бы красавец Эррингтон вернулся из путешествия одноглазым! Mon Dieu! Это привело бы их всех в отчаяние!
Тельма взглянула на Эррингтона. Филип в этот момент стоял неподалеку рядом с Олафом Гулдмаром и Лоримером, и все трое, говоря о чем-то, весело смеялись. Он слегка сдвинул назад козырек своей кепки, и лучи солнца играли на его густых темно-каштановых волосах. Его лицо, разрумянившееся от солнца и морского ветра, дышало радостью, он обнажал ровные белые зубы в неотразимой улыбке, которая яснее ясного свидетельствовала о развитом чувстве юмора. С точки зрения внешности он был просто идеальным типом англичанина, находясь во всем блеске своей молодости, здоровья и хорошего настроения.
– Я полагаю, у всех этих прекрасных дам он является фаворитом? – подчеркнуто спокойным тоном поинтересовалась она.
Какой-то неуловимый оттенок обреченности, который, тем не менее, уловил в этом вопросе молодой француз, вызвал у него вспышку рыцарских чувств. Если бы Тельма была обыкновенной женщиной, проигравшей в состязании за мужчину, он, пожалуй, с удовольствием придумал бы длинный список женщин, которые якобы влюблялись в Эррингтона из-за его внешности. Однако невинное лицо молодой норвежской красавицы вызвало у него совсем другое желание.
– Ну конечно! – воскликнул он совершенно откровенно. – Филип везде ходит в фаворитах! Но, пожалуй, не столько среди женщин, сколько среди мужчин. Я, например, его ужасно люблю – он такой очаровательный молодой человек! Видите ли, дорогая мадемуазель, он богат, очень богат. А на свете очень много хорошеньких девушек, которые очень бедны. Естественно, они поддаются чарам нашего Эррингтона – понимаете?
– Нет, не понимаю, – сказала Тельма, приподняв одну бровь. – Не верю, чтобы они влюблялись в него по причине его богатства. Ведь без денег он был бы тем же мужчиной, которым является и при деньгах, – какая же тут разница?
– Для вас, наверное, никакой, – с улыбкой заметил Дюпре. – Но для многих разница огромная! Дорогая мадемуазель, иметь много денег – это очень хорошо, поверьте мне!
Тельма пожала плечами.
– Может, и так, – равнодушно произнесла она. – Но человек не так уж много может потратить на себя, в конце концов. Монашки в Арле учили меня, что бедность – это добродетель и что быть очень богатым плохо. Эти монашки, все эти замечательные женщины, были бедными – и они всегда находились в хорошем настроении.
– Монашки! О, mon dieu! – воскликнул Дюпре. – Эти милые создания не знают вкуса радости и веселья – они говорят о том, в чем ничего не понимают! Откуда им знать, что значит быть счастливым или несчастным, если они наглухо запирают двери своих монастырей при первом же упоминании о любви!
Тельма посмотрела на француза и слегка порозовела.
– Вы все время говорите о любви, – сказала она с некоторой укоризной, – как будто это что-то совершенно обычное! Но вы ведь знаете, что это нечто святое! Почему же вы делаете из нее объект для шуток?
Сердце Пьера дрогнуло от странной эмоции, которую можно назвать восхищенным удивлением. Он являлся исключительно импульсивным и впечатлительным человеком.
– Простите меня! – пробормотал он с раскаянием. – И тут же внезапно добавил: – Вам надо было родиться много веков назад, моя дорогая, – современный мир для вас не подходит! Он причинит вам очень много горя, уверяю вас – здесь не место для добродетельных женщин!
Тельма рассмеялась.
– Вы очень мрачно настроены, – сказала она. – Это на вас не похоже! Ни про кого нельзя сказать, что он хорош – мы все живем, стараясь стать лучше.
