– Что ж, возможно! – сказал Лоример с улыбкой. – Но вот мы слышали его совершенно отчетливо, и я думаю, что нам лучше вернуться на яхту.
– Хорошо! – согласился Филип и ловко вскочил в баркас, чтобы как следует разложить подушки на корме для Тельмы. Пожалуй, он впервые в жизни пребывал в таком приподнятом настроении, и все окружающие это заметили.
– С нашим Филипом произошло что-то хорошее, – сказал Дюпре полушепотом. – Он как будто в воздухе парит!
– А вот с мистером Гулдмаром, наоборот, произошло что-то нехорошее, – заметил Макфарлейн. – Старик выглядит словно в воду опущенный.
Лицо фермера и в самом деле казалось грустным и мрачным. Усевшись в баркас рядом с дочерью, он почти не разговаривал – лишь один раз, взяв ее руку в свою, он поднес ее к губам и нежно поцеловал.
Вскоре все были на борту «Эулалии», которая легла на обратный курс. Море к этому времени приобрело свинцовый цвет и покрылось белыми барашками волн. Небо быстро затянули тучи, и хотя сквозь них кое-где еще проникали солнечные лучи, вокруг становилось все темнее и темнее, особенно с северной стороны горизонта. Шторм накрывал небосвод черным крылом, по краям которого временами возникали медно-красные всполохи. Когда путешественники забирались на борт яхты, небеса рассек серебристый всполох молнии и сверху начали падать крупные дождевые капли. Эррингтон торопливо проводил Тельму по палубе в кают-компанию. Друзья Филипа и Гулдмар последовали за ними, и вскоре судно, набрав ход, уже приподнималось на довольно крупных волнах и ныряло в промежутки между ними, направляясь обратно в сторону Альтен-фьорда. В момент отплытия от острова Сёрёйа раздался мощный удар грома, похожий на артиллерийский залп. Тельма, услышав этот звук, задрожала.
– Вы нервничаете, мадемуазель Гулдмар? – спросил Дюпре, заметив это.
– О нет, – ответила Тельма. – Нервничаю? Но это в данной ситуации то же самое, что бояться. Нет, я не боюсь шторма, но мне это явление природы просто не нравится. В нем есть жестокость, какая-то необузданная сила. А мне бы хотелось, чтобы сегодня весь день светило солнце – во всем его великолепии!
И глаза Тельмы затуманились дымкой грусти и слегка увлажнились.
– Так, значит, сегодня вы были счастливы? – поинтересовался Лоример очень тихо и вежливо.
Девушка из глубин бархатного дивана, на который ее усадил Эррингтон, ответила:
– Счастлива? Не думаю, что я когда-нибудь была счастливее, чем сегодня! – Тельма сделала небольшую паузу, и ее щеки залил румянец. Затем, увидев, что у пианино откинута крышка, она вдруг спросила: – А хотите, я вам спою? Или вы все устали и предпочтете просто отдохнуть?
– Музыка – это и есть отдых, – мечтательно произнес Лоример, наблюдая за тем, как Тельма поднимается с дивана – высокая, стройная, с чудесной фигурой – и направляется к инструменту. – А тут еще и ваш голос. Мисс Гулдмар, ваш голос усладит и успокоит любую душу из всех, какие когда-либо обитали в человеческих телах.
Девушка обернулась к Джорджу, удивленная печальным тоном, которым были сказаны эти слова.
– Ах, вы очень, очень утомлены, мистер Лоример, я уверена в этом! Я спою вам норвежскую колыбельную песню, чтобы вы отправились спать. Правда, слов вы не поймете. Как вы полагаете, это будет иметь значение?
– Ни малейшего! – с улыбкой ответил Лоример. – Лондонские девушки поют на немецком, итальянском, испанском и английском языках. Как правило, никто не понимает, о чем их песни, боюсь, что и они сами тоже, но это никому не мешает, и такое пение считается очень модным.
Тельма весело рассмеялась.
– Как смешно! – воскликнула она. – Я думаю, они делают это просто для того, чтобы развлечь других людей! Ну что ж, слушайте.
Тельма сыграла короткую прелюдию, и в кают-компании зазвучало ее сочное контральто. Мелодия песни оказалась чудесной – нежной и страстной, и в то же время грустной. Она так проникала в сердце, что даже хладнокровный и практичный Макфарлейн заслушался. Дюпре, не докурив сигарету, вертел в пальцах окурок, а Лоримеру стоило больших усилий сдержать слезы, которые норовили выступить на глазах. Закончив одну песню, девушка запела другую, потом третью. Казалось, что благодаря каким-то особым душевным качествам она исключительно глубоко понимает и чувствует музыку, сам ее дух. Тем временем Эррингтон, повинуясь жесту старого Гулдмара, вышел вместе с ним из кают-компании. Как только оба оказались за ее дверью, фермер сказал довольно возбужденным голосом:
– Я хочу поговорить с вами, сэр Филип, с глазу на глаз и без каких-либо помех, если это возможно.
– Разумеется! – ответил Филип. – Пойдемте в мое «логово», то, куда вход с палубы. Там мы будем совершенно одни.
Он зашагал впереди, а Олаф Гулдмар молча последовал за ним.
