Шел сильнейший дождь, и большие зеленые волны с шумом разбивались о корпус яхты, всякий раз с шипением обдавая палубу соленой белой пеной. В небе то и дело раздавались раскаты грома, раз за разом сверкали вспышки молний, словно клинки, разрубающие небо, и снова прятались в невидимые ножны. Однако с южной стороны небо уже светлело, и в промежутках между тучами время от времени появлялись бледно-золотистые лучи солнца, хотя самого его пока не было видно, и их отблески на поверхности моря внушали надежду на то, что разбушевавшиеся воды вскоре успокоятся.
Гулдмар внимательно всмотрелся в лицо Эррингтона и испустил глубокий вздох облегчения. Его взгляд с любовью скользнул по гуляющим за бортом яхты водяным валам. Старик с наслаждением подставил седую голову дождю и ветру.
– Вот она, жизнь, настоящая жизнь, достойная мужчины! – сказал он с искренним восторгом в глазах. – Бороться со стихией, смеяться над гневом волн, чувствовать на лице штормовой ветер – вот радости мужской части человечества! Но, увы, лишь немногие из современных так называемых мужчин в состоянии их почувствовать и оценить.
Эррингтон мрачно улыбнулся.
– Вероятно, вы правы, сэр, – сказал он. – Но, возможно, вы в то же время забываете, что все мы за последние сто лет или около того потеряли вкус к жизни. Возможно, сам мир стареет и приедается людям, а может, дело в нас. Но совершенно очевидно, что сегодня на свете нет по-настоящему счастливых людей – за теми редкими исключениями, когда…
В этот момент сквозь шум волн и рев ветра до Эррингтона из кают-компании донесся голос Тельмы. Девушка исполняла французскую песенку, и слух Филипа ясно уловил слова припева: «Ах, как сладок нежный поцелуй!»
Эррингтон, внезапно прервавший свою тираду, повернулся к закрытой и запертой на ключ двери, ведущей в одно из палубных помещений, которое представляло собой одновременно каюту и курительную комнату. Филип считал его своим личным убежищем. Сейчас он отпер его и сказал:
– Не изволите ли войти сюда, сэр? Здесь не слишком просторно, но, думаю, это вполне подходящее место для беседы – особенно для сугубо конфиденциальной.
Гулдмар вошел в каюту, но садиться не стал. Эррингтон закрыл дверь, чтобы капли дождя и брызги морской пены не попадали внутрь, и тоже остался стоять. После недолгой паузы, во время которой фермер, казалось, боролся с какими-то внутренними сомнениями, старик решительно сказал:
– Сэр Филип, вы человек молодой, а я – пожилой. Мне бы очень не хотелось обижать вас, потому что вы мне нравитесь – да, сэр! – Тут Гулдмар выждал еще немного, а затем, глядя Эррингтону прямо в лицо, продолжил говорить со всей искренностью: – Вы мне нравитесь настолько, что я уважаю вас – такое я могу сказать лишь о немногих людях из тех, с кем я был знаком! Видите ли, у меня на сердце лежит камень, груз, который необходимо снять с меня. Вы и моя дочь уже довольно давно проводите много времени вместе. Я был бы просто старым дураком, если бы не предвидел, как общение с вами может на нее подействовать. В общем, мне стало казаться – возможно, я ошибаюсь, но меня заставили задуматься об этом слова несчастного Сигурда, сказанные сегодня утром, когда он стал просить у меня прощения за свое вчерашнее плохое поведение… может быть, его слова ввели меня в заблуждение, но… О, боги! Я не в состоянии облечь свою мысль в подходящие случаю слова! Я…
– Вы думаете, что я люблю вашу дочь? – спокойно спросил сэр Филип. – Вы не ошибаетесь, сэр! Я люблю ее всем сердцем, всей душой! И хочу, чтобы вы позволили мне взять ее в жены.
Лицо старого фермера сильно изменилось. Он внезапно смертельно побледнел и вытянул руку, словно в поисках опоры. Эррингтон взял его ладонь в свою и крепко пожал.
– Вы ведь, конечно же, не удивлены, сэр? – с надеждой в голосе поинтересовался он. – Как я могу не любить ее? Она самая прекрасная, самая лучшая девушка из всех, кого мне когда-либо доводилось встречать! Поверьте мне – я сделаю ее счастливой!
– А вы, молодой человек, не думали о том, – медленно проговорил Гулдмар, – что можете сделать меня одиноким и несчастным? Точнее, вам это хотя бы приходило в голову?
В голосе старика звучала неподдельная, бесконечная грусть, и Эррингтон, тронутый реакцией Гулдмара, на какое-то время замолчал. Ему нечего было ответить на упрек собеседника. Гулдмар сел и, согнув руку, оперся лбом на ладонь.
– Дайте мне немного подумать, – сказал он. – Я немножко сбит с толку. Просто я не был готов к…
Старый фермер умолк и погрузился в горестные размышления. Мало-помалу он пришел в себя, поднял голову и, встретив обеспокоенный взгляд Эррингтона, коротко рассмеялся.
