— А тут как ни подай, а все равно кресла под многими закачаются. А от власти отказываться никому не хочется. Я вот вспоминаю, как сам Генеральным секретарем стал. Микоян в Генсеки тогда сильно рвался. Но он считался другом и соратником Хрущева, и его кандидатура вызывала много вопросов. И тогда Егорычев — первый секретарь Московского горкома, и «комсомольцы», которые руководили всем силовым блоком, предложили триумвират. Вроде как возвращение к коллективному руководству, которое было после смерти Ленина. Микоян — председатель президиума Верховного совета, Косыгин — председатель совета министров, а первым секретарем поставить предложили меня. Сильно я тогда казался безобидным, мягким, и даже послушным. Интриги, Володя, никогда не уходили из власти, и каждый, кто добрался до высоких постов, в них участвовал. Каждый под себя команду делал, и полномочий старался подгрести как можно больше. Но полномочия нужны были не любые. А только те, которые играют решающую роль. Так вот, когда меня назначили… де юре вроде бы как избрали… но на самом деле, да — назначили генеральным секретарем, то у меня полномочия оказались самыми весомыми.
Леонид Ильич сделал глоток чая, добавил еще кусочек сахара и снова умолк, казалось бы бездумно помешивая ложечкой коричневый напиток. Я тоже молчал, понимая, что комментарии не требуются — Генеральный секретарь просто хочет выговориться.
— Не рассчитывали, что я не побоюсь этими полномочиями воспользоваться. Думали, что кресло Генерального секретаря мне испанским сапогом покажется. Но ошиблись, ой как ошиблись. А политика — она ошибок вообще не терпит. Можно даже знак равенства поставить: порой ошибка в принятии решения равна политической смерти. А иногда и настоящей, реальной смерти. Вон как это случилось с тем же Щелоковым. Да и с Андроповым тоже…
Леонид Ильич вздохнул и тихо добавил:
— Вот сейчас бы точно закурил… У тебя случайно нет сигарет?
— Нет, Леонид Ильич. Бросил. Сомневаюсь, что и вам стоит начинать, даже если очень хочется.
— Ладно, что это за глупости я говорю, обойдусь без сигарет. Так — минутная слабость. Надо тренировать силу воли. Воля, Володя, — это главное качество для политика. Воля и уверенность в себе. Я вот сейчас, может быть, скажу банальную вещь, но очень трудно исправить ошибки, сделанные из-за неуверенности. А порой и вообще невозможно. А вот ошибки, допущенные из-за самоуверенности исправляются куда легче. Поверь мне на слово. Это действительно так. На собственной шкуре проверил. А знаешь, почему?
— Почему? — задал я вопрос, которого Леонид Ильич ждал.
— Потому что победителей не судят! Партия, Володя, — это основа, воля нашей страны, — продолжил Леонид Ильич, — это стержень всей нашей политической системы. Убери партию — и рассыпется Советский Союз на республики. А потом, без Союза, республики между собой сцепятся, начнут наследство общее делить. Те, кто сейчас называют себя братьями, грызть друг друга начнут, куски пожирнее отхватывать.
Практически пророческие слова говорит Леонид Ильич. Интересно, кто первый назвал Брежнева маразматиком? Кажется, Бовин. А, может быть, еще кто-нибудь из будущих «прорабов перестройки» — Бурлацкий, Лен Карпинский, Шахназаров, Черняев. Черняев — этот вообще после развала СССР поведет себя как последняя сволочь. Причем в будущем он не постесняется опубликовать свои дневники, которые вел еще с конца шестидесятых годов. В этих дневниках весь «джентльменский набор» штампов диссидентствующих либералов, окопавшихся в аппарате ЦК: и маразматическое руководство, и тупые закостеневшие партийные чиновники на местах, и провинциальное хамство, и забитый совок… И так далее, и так далее.
А Брежнев все никак не мог выговориться, будто бы разминался перед завтрашним выступлением:
