Да, друзья,Это был девятнадцатый год,Год военных тревог, испытаний тяжелых.Против нас в этот год небывалых невзгодБыли вместе с врагами блокада и голод.Надевает матрос пулеметные ленты,От винтовки гудит у солдата рука —Ведь не сброшены в море еще интервенты,Над Сибирью нависли штыки Колчака.И отчизна Советов услышала клич:«За свободу, за землю, за мир — в наступленье!»…Чтобы счастье узнало твое поколенье,На борьбу звал Владимир Ильич.(После паузы.) Мне было тогда тринадцать лет. А звали меня тогда Тимкой…
З а т е м н е н и е.
Вместе с последними тактами музыки керосиновая лампа высвечивает неказистое жилье московского рабочего. Оно обозначено скупыми деталями вроде печурки-«буржуйки» с непомерно широкими и нелепыми трубами. Сейчас, в мае, «буржуйку», естественно, не топят. Над грубо сколоченным столом склонился с кисточкой в руке тринадцатилетний парнишка в застиранной темной косоворотке, перепоясанной ремешком, и штанах из чертовой кожи. Это сын деповского слесаря Парамонова — Т и м к а. Настолько поглощен рисованием, что не слышит стука в дверь. Входит и останавливается на пороге К с ю ш а. Красная косынка и потертая кожанка на девушке могут показаться чересчур традиционными, но именно так была в ту пору одета девятнадцатилетняя активистка московского комсомола, секретарь деповской ячейки.
К с ю ш а. Нарисовал?
Т и м к а (оглянулся). Ксюша?.. Не серчайте, я мигом!
К с ю ш а. Бронепоезд отправляется после полуночи, а что я на тендер вместо плаката повешу? Косынку? Эх, Тимка!..
Т и м к а (растерянно). Успею, увидите. (Снимает с гвоздя куртку.) Только вот быстренько побегу в лавку…
К с ю ш а. Какое там — побежишь! В депо ждут. (Ласково.) Давай, Тимошка, скорее плакат дорисуй!
Т и м к а (нерешительно). А я… не плакат.
К с ю ш а (гневно). Не плакат?! Я ж тебе сама лозунг написала!
Т и м к а (возвращаясь к столу). Ксюша… (Хочет показать ей рисунок на холсте.) Смотрите, я…
К с ю ш а. Молчи. (Тихо.) Да ты знаешь, кто нам ордер на эту холстину выдал?.. Нет, Тимофей Парамонов, не заслужил ты еще выполнять задания ячейки комсомола.
Тимка порывается ответить.
Не бойся, отцу не скажу. Чтобы не стыдиться, ему за тебя перед деповскими. Все третьи сутки не спят, бронепоезд собирают, а ты… (Подходит к столу.) Ты на что холстину изрезал? (Разглядывает рисунок, поражена.) Ленин?! (Берет рисунок.) Первого мая?
Т и м к а (не отходя от плаката). Вернулись мы с папаней с Красной площади, я сразу же… (Горестно.) Четвертый раз заново рисую. А портрет, видать, не выйдет…
К с ю ш а. Выйдет, Тимка! Выйдет… Ты, помню, ближе всех к Ленину стоял…
Т и м к а. И Степка Толкачев. Нам усатый дяденька в кожаных галифе крикнул: «А ну, огольцы, назад!» А Ленин ему: «Детей надо — вперед, обязательно вперед, и только вперед!»
К с ю ш а (рассматривает портрет). Постой-постой! Это ты… когда Владимир Ильич на тебя показал, правда?
Т и м к а. И на Степку Толкачева.
К с ю ш а (словно видя себя перед Лениным). Они вот нынче, в девятнадцатом году, участвуют в празднике освобождения труда, а придет пора — увидят плоды революционных трудов и жертв…
Т и м к а. А вы помните, как Ленин — руку вперед?
К с ю ш а. У тебя на портрете — в точности. (Восторженно.) Слушай, Тимка, мы этот портрет на паровоз повесим. Это, брат, почище всех лозунгов будет!
Т и м к а (просиял). Вы идите, а как высохнет, я мигом в депо!
