Я стояла рядом с сараем и плакала. Плакала от бессилия. Я не могу прекратить эту вакханалию, не могу выгнать их всех, и я сама во всём виновата. Это я им разрешила, прекрасно зная, какие они клинические имбецилы. Это не стая Хуана, живущая по законам, свято чтущая своего вожака, уважающая общие интересы. Это толпа пьяных отморозков, у которых нет ничего святого, потому что нет мозгов, и они не в состоянии подумать даже о самых ближайших последствиях своих действий. Они понимают только физическую силу. Яркой иллюстрацией интеллектуального уровня Шокера и его товарищей служил тот факт, что пьяного вдрабадан Шокера избивали менты каждый раз, когда он пил с друзьями на улице. Он просто не мог мимо пройти и не нарваться на кулак. Один раз на Маёвке его била целая толпа патрульных, его пинали по лицу и кидали о металлическую будку до тех пор, пока он не перестал огрызаться, и то только потому, что потерял сознание. От таких тварей можно и нужно было ждать самого худшего, но думать надо было раньше.
И тут к воротам подъехала бежевая «четверка», и из неё вышли Злой, Хуан и Рентон. Я не знаю, откуда они узнали про эту вечеринку, я им не говорила, ведь они эту компанию на дух не переносили, и с моей стороны это было очень не комильфо дать на неё добро. Это было предательство, плевок в лицо. Зная Хуана, я бы предположила, что он в лучшем случае оставит меня в этой ситуации одну пожинать плоды моей тупости, а в худшем… Даже думать не хочу, что было бы в худшем. Но он поступил иначе. Он собрал ударную силу банды и приехал меня спасать. Но поразил меня не столько Хуан и его решение, сколько Рентон. Я видела своими глазами, в какого зверя он превращается, если его вывести из себя. Я совершенно резонно полагала, что сейчас польётся кровь, что полетят пьяные придурки в разные стороны со сломанными носами и челюстями за забор и что мне самой достанется не меньше. Но я опять ошиблась. Рентон обнял меня, увел в машину, посидел рядом, пока я успокоюсь и расскажу детали происшествия, а потом попросил подождать его тут. Он вернулся на дачу, почти не повышая голос, сказал гостям: «Уёбывайте отсюда, даю две минуты», – и пошёл в сарайку, где всё ещё рыдал и бесновался Шокер. Пока Злой и Хуан вышвыривали с участка тех, кто перепил настолько, что не мог сам ходить, Рентон взял Шокера за шкирку, пару раз двинул ему под дых, «чтобы тот заткнулся», к моему великому удивлению, притащил его грязного в машину и брезгливо бросил на заднее сиденье. Через некоторое время пришли остальные, мы отвезли Шокера домой, где Рентон лично сдал его родителям в руки, рассказав им про жалкую попытку суицида их отпрыска и предложив поискать ему психиатра. Я только потом поняла, что бить Шокера было бесполезно – он к этому был готов и даже хотел драки, но вот такого поворота событий никак не ожидал. Рентон унизил его настолько сильно, что он больше никогда ни ко мне, ни к моим состайникам на пушечный выстрел не подходил, а от имени Рентона его до сих пор передергивает.
После этого мы вдвоем поехали назад на дачу, прибрали там и максимально постарались восполнить урон, нанесенный папиным обожаемым растениям. Я потихоньку пришла в себя, подумала, что всё совсем не так плохо, как могло бы быть. Ещё я подумала, что, несмотря на все переживания сегодняшнего дня, очень приятно побыть маленькой и хрупкой девушкой, спасенной из беды сильными мужскими руками.
Всю ночь мы тратили мой окситоцин и его тестостерон самым естественным и приятным образом, а под утро Рентон сказал, что любит меня.
А я не ответила.
Я ему не поверила.
Не поверила, потому что, во-первых, это было сказано после оргазма, во-вторых, потому что он был зависимым и однозначно в тот момент героин любил больше всего на свете, а в-третьих, мне нечего было ему ответить, потому что я не испытывала к нему тех чувств, которые называются любовью. Я не была даже слегка влюблена в него, для этого нужно гораздо больше, чем отменный секс и химия между телами. Мне с ним было легко, приятно, понятно, он меня не напрягал, вытаскивал из передряг, но мог легко на неделю пропасть, и мне было неинтересно, с кем он, что он там делает и появится ли вновь. И в этом был весь кайф. А вот заморочки с любовью к зависимому мальчику мне были совершенно не нужны, я уже тогда понимала, что, как только начнется учеба, я скорее всего перестану с ним общаться, у меня будет совершенно другой круг, другие интересы. Он тоже это прекрасно понимал, но для него мое молчание значило гораздо больше, чем мне хотелось бы. Как потом сказал мне Толик, с которым я поделилась этой историей, Рентон никогда ничего не говорит просто так. Для него это было важно, и что я зря не поверила. Он приоткрыл мне свою душу, а я просто молча отвернулась.