Первого сентября я впервые переступила порог университета не как воришка, украдкой проскальзывающий в щель одной из задних дверей, чтобы стянуть крохи прекрасного академического знания, а как дочь, имеющая право войти с парадного входа и сесть за парту вместе с сотнями братьев и сестер по разуму и, широко раскрыв рты, поглощать и поглощать живое слово, с которого всё начало быть. Но я не чувствовала пока своего права и продолжала красться вдоль стен, считая себя незаконнорождённой. Когда я впервые увидела своих одногруппниц в тот день, меня ослепило и придавило огромным чувством собственной неполноценности. Они были невообразимо прекрасны, умны, горды, надменны и недосягаемы! Мне не только не дотянуться до них, я недостойна даже сидеть рядом с ними. У них идеальные прически, маникюр, золотые серьги и цепочки с бриллиантами, они одеты в дизайнерские тряпки, привезенные из Милана, в руках они крутят брелоки-сигналки от своих собственных машин, но это всё не идет ни в какое сравнение с тем, как они говорят и носят себя! Они брезгливо морщатся от учебника Headway, сетуя, что они прошли уже его в своём лицее полностью и что, опять по нему учиться, что ли, мы же поступали сюда, чтобы новое узнавать, а не на месте топтаться! Они знают, что они интеллектуальная элита страны. А я кто? Я самозванка, обманувшая всех на экзаменах каким-то непостижимым образом и пролезшая в чужой мир, в котором таких, как я, берут полы мыть. Мразь и позор семьи. Пусть Хуан сто тысяч раз скажет, что я имею право и достойна, но я-то знаю, что это не так. Но я хочу, боже, как же я хочу быть достойной! Стать такой же прекрасной, такой же умной, такой же увлеченной, как все эти холеные богатые домашние девочки. Им невдомек, что за мое обучение будет платить нищий старенький дедушка, бывший политзаключенный, отлежавший семь лет в дурке с липовым диагнозом «шизофрения», которого спасла от голодной смерти моя мать ещё в ту пору, когда с головой у неё самой всё было в порядке. Она продала его квартиру в центре и купила ему взамен квартирку на окраине, а разницу положила в банк с условием, что он будет снимать не больше определенной суммы с процентов на жизнь, и тогда ему хватит этого и пенсии на безбедную старость. И что поскольку отец мой не работал всё лето, продолжал пребывать в жуткой депрессии, и денег нам не хватало даже на еду, Михаил Георгиевич предложил оплатить моё обучение из неприкосновенных квартирных денег с условием, что я потом отдам, когда закончу учебу и начну сама зарабатывать. Им невдомёк, что домой мне сказали не приходить, если я до десяти вечера не успела пересечь порог, и что лучше мне ночевать там, где я есть, потому что я бужу мать, бряцая ключами и шастая по квартире. Что всем абсолютно наплевать, с кем я и чем живу, лишь бы я не доставляла лишних проблем. И что ни разу за все пять лет учебы мои родители не пересекут порога этого заведения, даже ради торжественного вручения их дочери диплома об окончании.
Потом были первые две лекции по языкознанию в огромной поточной аудитории вместе со студентами гуманитарного факультета. Я просидела две пары на одном дыхании, старательно исписывая аккуратным ровным почерком 90-листовую тетрадь и понимая, что я категорически не успеваю записывать лекцию. К концу пятого курса мой почерк превратится в типичные каракули врача (они тоже портят его именно во время учебы), а за плечами останутся десятки таких заполненных от корки до корки тетрадок.
А к концу второй лекции за дверью стояли Хуан с Рентоном.
– Привет, студентка! Почему у тебя лицо такое затравленное? На тебя наехал, что ли, кто-то? – Хуан опять включил старшего брата.
– Сама я на себя наехала. Я тут как бомж на приеме у королевы Елизаветы.
Рентон хмыкнул, Хуан задумчиво почесал начинающий обрастать череп. Ирокез его давно забыл, что такое укладка, яркая краска смылась, и он теперь висел то на одну сторону, то на другую неровным веером.
– А ну, пошли. Бери вещи свои и пойдём.
– Куда?
– Лечить твою самооценку. Резче давай, переменка между парами всего десять минут.
Я думала, мы пойдем на улицу, но вместо этого мы поднялись на шестой этаж лабораторного корпуса, где по-быстрому за лето отремонтировали несколько кабинетов для моего факультета, но не стали входить в учебное крыло с лестницы, а зашли в какую-то едва приметную дверь на последнем пролете, ведущую, как оказалось, на чердак. Там стоял поломанный диван с ободранной обивкой, валялся всевозможный строительный мусор и горы шприцов с остатками контроля. Рентон похвастался, что это он нашёл эту лазейку, а также ещё несколько тайных ходов в подвал и на крышу, пока учился тут в прошлом году.
– Ага, чтобы вмазаться спокойно между парами, да, геолух? – поёрничал Хуан. Рентон сразу смутился и потух лицом. Потом полез в карман, достал недокуренную пяточку и быстренько её раскурил:
– На, тут мало, чтоб убило как следует, так что учиться сможешь. А вот настроение улучшится, и на своих набитых снобизмом девок внимание обращать ты перестанешь. Дуй давай!