Я зашла на его половину, которая служила и гостиной, и спальней, и кабинетом. Кроме стола, кушетки, образов во весь красный угол и зеленого сундука, в ней был ещё высокий дубовый шкаф, сделанный грубо, но на века, битком набитый книгами, и такие же вечные тяжелые дубовые лавки. Всё помещение сейчас наполнялось только светом от лампады у икон и от восковой свечи, которой батюшка освещал читаемые страницы. Я стояла посреди комнаты, отец Владимир жестом указал на место рядом с ним. Я подошла, встала на колени, и он продолжил своё молитвенное правило. Я сначала просто стояла и блуждала глазами по стенам, мебели, иконам, потом сознание зацепилось за монотонный и такой успокаивающий звук его голоса. Тогда я стала вслушиваться. Я даже толком не могла разобрать слов, но плавный поток речи, распевные и ровные звуки, нанизываемые на интонацию, как бисеринки на ниточку, успокаивали, отвлекали, уносили в горний мир, даже несмотря на то, что церковнославянского я не знала и ничего не понимала из того, что он говорит, кроме «Господи, помилуй» и «Святый Боже». В душе у меня все улеглось, мне стало гораздо легче, голова прояснилась, мысли потекли плавно и неспешно. Но самым важным, самым необычным было появившееся чувство уверенности, что теперь всё будет в порядке. Я стояла абсолютно отрешённая и спокойная, потеряв счет времени и не замечая, как летят секунды, минуты, часы…
Где-то в пять утра отец Владимир закончил молиться, встал. Я тоже встала. Он указал мне на одну из лавочек, я села, он устроился напротив на свой любимый сундук. Руки его продолжали перебирать четки. Я начала было собираться с мыслями, потому что понимала, что сейчас будет откровенный и очень важный разговор. Но в голове моей было пусто, поэтому я просто стала ждать, пока он что-нибудь спросит.
Батюшка не стал спрашивать, он просто заговорил.
– Ты большая умница, что привезла его сюда. Когда ко мне приехала твоя знакомая из Перми и рассказала всю эту историю, я очень боялся, что вы не решитесь на такой путь, но Господь, видишь, вас всё-таки привёл. Толя очень болен. Ты можешь считать это душевным расстройством, нехваткой определенных белков в синапсах, нарушением проводимости электрических импульсов в клетках его мозга. Я вижу более глубокую духовную проблему, но суть от этого на самом деле не меняется: сам он с этим не справится. Я как врач положил бы его в психиатрический стационар, но, насколько я понимаю, в данном случае показаний для принудительной госпитализации нет, а сам он в больницу не ляжет, так?
– У него нет прописки и паспорта, а также медицинского полиса. Его никто не положит, даже если он захочет.
– Хорошо. Попробуем помочь ему по-другому. Посмотрим, что получится. Сегодня, вишь, помогло, так что надежда есть. Я не обещаю, что он поправится, это, к сожалению, не в моей власти.
– Батюшка, вы правда были врачом?
– Я и сейчас врач. Бывших-то не бывает. Я только немного сменил специализацию: с торакальной хирургии на духовную. Был ловцом рыб, а стал ловцом человеков.
– Мне говорили, вы сами заболели, да?
– Это очень большой вопрос, заболел ли я или, наоборот, поправился. Да, мне поставили терминальную стадию рака поджелудочной железы. Я сам хирург, знаю, что это приговор. Поэтому никаких иллюзий и надежд на чудо у меня не было. Но Господь милостив, дал мне второй шанс. Так что ты тоже не отчаивайся, Ему все возможно.
Видимо, у меня на лице было написано всё, что я думаю о подобного рода фразах, потому что батюшка усмехнулся и сказал:
– Я понимаю, что ты мне не веришь. Встреча с Богом может быть только личной, как и принятие его чудес. Я не требую ни от кого здесь ни веры, ни отказа от своих убеждений. Сейчас такое время, что слова обесценились, утратили свою силу. Сейчас проповедь совершается только личным примером, а все слова нужно оставить до тех пор, пока человек сам не придет с вопросом, не захочет это Слово услышать. Так что я тут никого ни во что не обращаю насильно. Но помочь тем, кому я могу помочь, я считаю своим долгом, так что совершенно спокойно можешь оставлять тут своего друга, здесь он дома, здесь ему рады.
У меня опять навернулись слезы. На меня накатило проклятое чувство одиночества: я сама бездомная, мне самой так хочется, чтобы кто-то сказал, что мне рады, что у меня есть дом.
Отец Владимир будто читал мои мысли как открытую книгу. Будто я сказала все это вслух: