На полустанке, где нам предстояло выйти, поезда стоят не дольше минуты, а иногда они едва притормаживают, чтобы формально отметить остановку, и пассажиры, желающие сойти, должны прыгать практически на ходу. Мне всегда было интересно, как выходят или садятся на поезд на этой станции семьи с маленькими детьми? Они тоже прыгают на ходу? А вещи швыряют заранее и потом бегают, собирают котомки по всей насыпи под полотном? У нас детей не было. И чемоданов с вещами тоже. Мы взялись за руки и сиганули на платформу, которая представляла собой обычный засыпанный снегом холм с давно сгнившими деревянными бордюрами. Пока мы летели, земля успела остановить свое вращение, мы оторвались от реальности и приземлились на маленький островок на границе миров. Там, где время упирается в стену бесконечного елового бора, застревает в густой тёмно-зелёной хвое и только еле слышно тикает где-то в раскидистых лапах на пару с потерявшимся солнечным светом. Последняя станция, дно болота для унесённых призраками, только живет там не старая ведьма с Безликим, а священник со своими ребятками, что, по сути, одно и то же.
Мы приехали, но нас никто не встретил, поэтому решили идти навстречу, просто стоять на станции было холодно. Мы долго шли по единственной заснеженной проселочной дороге. Потеряться тут было негде, а вот ночью, да ещё и зимой, лучше было не ходить. Волки тут были настоящие, а этой зимой их было много, только я об этом, на свою беду, не знала. Солнце начало уже катиться к закату, так что когда мы миновали едва четверть пути, то впервые услышали протяжный вой. Толик вдруг заозирался, глаза загорелись этим своим диковатым огоньком, он втянул носом воздух и вдруг завыл, а через некоторое время с нескольких сторон ему хором ответили волки. Никогда в жизни мне не было так жутко! Я вдруг оказалась в самом сердце настоящего, реального, а не выдуманного фильма ужасов про стаю голодных хищников в зимнем лесу и шизофреника, который совершенно непонятно что выкинет. Думать про то, что у него в голове там сейчас происходит, было ещё страшнее. Я по-настоящему оцепенела от ужаса, а мой спутник свернул с дороги и пошёл в лес, погрузившись по грудь в сугроб. Не знаю, чем бы закончилась эта история, если бы не батюшка. Местные потом рассказывали, что серенький волчок этой зимой кусал за бочок всякого, кто шёл ночью по дороге пешком без ружья. Всякого, кроме отца Владимира и его огромного серого коня Виктора Степановича Черномырдина, прекрасного холёного тяжеловоза, любимца батюшки, его первого друга и помощника. Деревенские только диву давались, как он не боится и ездит на нем в любое время года днем и ночью, и никакие волки его не трогают. Когда батюшка встретил нас в этот момент на пути, восседая верхом на коне, картинка всей окружающей действительности окончательно приняла сказочный былинный облик. Отец Владимир был огромного роста, почти два метра, косая сажень в плечах, богатырского телосложения, прям под стать коню. У него была окладистая черная борода, а под армейской ушанкой отливающие синевой чёрные длинные волосы, которые он носил на манер японских ронинов эпохи Кёхо связанными в тугой пучок высоко на затылке. Прическа подчеркивала загорелый лоб, прямой нос, тонкие губы и острые скулы, создавая очень суровый и воинственный образ, в который совершенно никак не вписывались его глаза. Огромные, серые, проникающие в самое дно души. Глаза, светящиеся мягкостью и добротой. Да, он сразу видит тебя насквозь, но ты не прячешься там в катакомбах своей грязи и секретов, а наоборот, распахиваешь настежь все двери навстречу свету этих всевидящих очей. Настоящий богатырь из древних времен, Илья Муромец, только вместо кольчуги – старый выцветший латаный-перелатаный подрясник, поверх которого был натянут армейский бушлат, а вместо меча и щита – доброе слово и молитва. Без разговоров, приветствий и прочих раскланиваний он соскочил с коня, подхватил сначала Толика и как пушинку забросил его на седло, потом меня, а затем туда же взлетел и сам батюшка, и мы помчались со скоростью снежного вихря. И только когда мы доскакали до его дома, я поняла, в какой на самом деле мы были беде! Одному Богу известно, чем бы это закончилось, не встреть он нас на дороге.