Я попыталась положить его в больницу самостоятельно под предлогом острой головной боли. Я думала, что не важно, ведь куда бы его ни положили, ему обязательно вызовут психиатра. Я вызвала «Скорую» в момент, когда он по-настоящему выл от головной боли, «Скорая» без вопросов увезла его в стационар, ведь выглядел он уже как порядочно иссохшая мумия, и даже видавшие виды фельдшеры «Скорой помощи» согласились с тем, что стоит отвезти его в больницу. Но бомжей в стационаре держат не более трех суток, если только они не в критическом состоянии, так что если психиатр ему и был назначен и даже, может, приходил и реально его осматривал, то ни до какого серьезного обследования дело не дошло. Через три дня, после того, как ему сняли острую боль, его попросили с вещами на выход.
А когда он вернулся, оказалось, что из общаги его тоже выселили. Как и когда, он не знал. Кто забрал его вещи и комп, он понятия не имел, да оно ему было и не интересно. Я тихо ужасалась тому, как стремительно мой друг, умный, талантливый, перспективный парень, который со своими мозгами мог зарабатывать сотни тысяч баксов, жить в Силиконовой долине в Калифорнии, ездить на дорогой тачке и перед кем все блага высокотехнологичного мира легко стелились бы ковром, стал психически больным отбросом без документов, прописки, семьи и средств к существованию. От него отвернулись все, кроме доброго друга Хуана, который был виноват в половине всех его проблем, и меня, а я даже приблизительно не представляла, что с ним теперь делать. Я ревела, глядя на него, а он пытался меня утешать своими сказками о всевышнем, от которых меня с души воротило с самого детства. Я металась, искала пятый угол, хоть какое-то решение проблемы. Я надеялась на чудо, в которое при этом упорно не верила, при упоминании самого слова во мне поднимались отвращение и ярость.
Толик, Толик, что же ты наделал!
Я нашла какое-никакое решение проблемы, куда его девать, чтобы он не спал на улице. Я отправила его в глухую уральскую деревню к православному священнику, который сам раньше был врачом, но оставил это поприще, когда заболел раком. Он нашел веру, принял сан, уехал в родную, почти вымершую деревеньку со старенькой покосившейся церквушкой и служил там уже лет десять, напрочь забыв, что у него стоял смертельный диагноз. Рак не выдержал аскетической сельской жизни, полной тяжелого физического труда, молитвенного подвига и свежего деревенского воздуха, и покончил с собой. Батюшка в качестве благодарности Богу за дважды подаренную жизнь принимал к себе бывших и не бывших наркоманов. Они у него жили, он им потихоньку проповедовал Евангелие, учил нехитрому деревенскому быту: как коров доить да как сено косить. Они, в свою очередь, переламывались, приходили в себя, набирались сил на парном молоке и горячем, только что из печки, хлебе, многие приходили к вере, а потом возвращались обратно в мир. Батюшка от них не требовал ни денег, ни помощи, ни в храме стоять, но многие сами начинали ходить на службы, управляться со скотиной, помогать с заготовкой дров и с прочей деревенской работой просто потому, что больше там было нечем заняться. Ни сотовой связи, ни телевизора в деревне отродясь не было. Там электричество-то было в диковинку.
И вот этот батюшка Владимир согласился принять Толика в любом виде, лишь бы живого. Мне оставалось только каким-то образом запихнуть его в поезд. Билеты-то я нам двоим купила, а вот документов у него не было, поэтому было решено дать денег проводнице, чтобы она его пустила в вагон. Та легко согласилась при условии, что он не будет пить и дебоширить, а я клятвенно пообещала, что проблем с ним не возникнет (хотя совершенно не была в этом уверена). На мое счастье, перед дорогой он не спал несколько суток и в поезде сразу отключился, проспав до самой нашей станции.
Я сидела на полочке рядом с ним, слушала перестук колес и думала, что, видимо, мне на роду написано нянчиться с сумасшедшими. Я тогда почувствовала очень остро, что я уже потеряла его, что он никогда не станет прежним. Что вот лежит и мирно посапывает его тело, которое никогда не было моим, между нами никогда не было никакой физической близости, и я не привязана к нему, и что если бы он внешне изменился до неузнаваемости, я бы, наверное, даже не придала этому значения. Но вот его душа, его красивый разум, его личность, в которую я была влюблена до беспамятства, потому что смотрелась в него как в зеркало, слышала его мысли в своей голове, чувствовала его эмоции своим сердцем, радовалась его радостям и страдала от его боли – и поняла это только когда потеряла, – это все утрачено безвозвратно. Каким бы он ни вышел из этого испытания, прежним веселым и жизнерадостным, беззаботным и легким он не будет уже никогда.