В первую минуту будет очень странно, и поднимется мутная соленая волна из прошлого – но быстро осядет. О чем-то они поговорят, пойдут к стадиону, сядут на скамейке. Огромное поле примятой травы – и звезды. Лиза расскажет: такой-то мажорный и красивый, с испанского отделения, чей-то сын. То появится, то исчезнет. Иногда говорит, что жить не может без Лизы, – а иногда за месяц ни одного звонка. Он сложный, у него тонкая душевная организация.
– Зачем тебе тот, кто тебя не любит? – спросит Алеша, допивая портвейн.
– Кто тебе сказал, что он меня не любит? – моментально вспыхнет Лиза.
– Ты.
Лиза будет потом рыдать пьяными слезами, уткнувшись ему в коленки. Это будет противно и жалко. Алеша доставит ее обратно к Нане и пойдет домой. Проходя мимо закрытого клуба, он услышит приглушенную песню и чьи-то пьяные крики. Ясно как день: приехали городские, дали денег, чтобы поглумиться и порезвиться, потрахать сельское наивное мясо. Алешу возьмет зло.
Он легко сломает щеколду и войдет. Зал для танцев будет заперт изнутри, раздевалка закрыта, на деревянной загородке – стенгазета с фотографиями. Неумелый старый фломастер с непрокрашенными пятачками: НАШИ ГЕРОИ. Фотографии, на некоторых черная ленточка. Вчера еще пели про Афган на футбольном поле, сегодня – некому петь, один кусок ватмана. И цинк, цинк, цинк.
На фотографиях Илья, Повидлин брат Яшка, с которым он дрался, одноклассник Нетесов. Лицо у Нетесова ощерилось, поперек груди висит автомат. Алеша постоит, помолчит, а на следующий день уедет из города – и никто уж больше его не увидит[68].
Я сижу в центре пряничного загаженного города. Опять здесь стоит туман.
Сизое облако размывает верхушки деревьев, крыши купеческих домов, шпили церковок – самое красивое, что здесь вообще есть. Город разделен свинцовой рекой, и над ней тоже облако пара, и очертания другого берега еле видны. Мосты будто повисли в воздухе без опоры, а по ночам от них и вовсе остаются одни смазанные огни. Неуютно, мокрая взвесь делает все далеким, плотным, ненастоящим.
Заняться здесь нечем. Только любить – или ждать. Я ни за что бы сюда не приехал, если бы не заказ. А заказ ни за что не взял бы, кабы так отчаянно не нуждался в деньгах. Из бюро вышвырнули в ноябре, и я был уверен, что найду работу в ту же неделю. Потому не торопился: много пил, жирно ел, снял мастерскую на последние деньги и зачем-то пробовал выжигать по дереву, делал черт знает что и не считал сбережения. Я и сберегать-то никогда не умел.
А потом деньги кончились, вот так – р-раз! – и кончились, в один миг. И стало понятно, что графиков, иллюстраторов и прочего сброда на свете пруд пруди – есть и лучше, чем я. Их много. Я бегал с портфолио туда и сюда, опустился до того, чтобы звонить и заискивающим голоском спрашивать вот это:
Но ничего не было, шаром покати. Я начал понимать людей, которые сдаются и делают хоть что-нибудь за копейки. Мне стало вдруг ясно, что бывает потолок, сколько ни бей, только голова треснет. Иногда жизнь останавливается – только заклинай или жди. Наказание вроде.
В декабре, четырнадцатого числа, в противный и мокрый вечер, когда я допивал в долг, позвонил Витухновский. Отрывисто, плямкая губами в трубку, как рыба сом, со своим этим южным «гэ», он изложил свой прожект: надо приехать и написать пару пейзажей городишка, города N… заказчик – большой человек, видел мои работы. Я представил толстопузого капризного жлоба, сморщился, но спросил только:
Поезд летел через полустанки, разрушенные заводы, длинные заборы с выцветшими граффити. Всё освещали желто-красные фонари, в голове у меня крутилась изношенная мелодия про космос, «Восхождение». Родина-мать – вот она, дряхлая и уснувшая под снежным одеялом. Я почувствовал, что чем дольше смотрю, тем сильнее впитываю разруху, позволяю трещинам в заборах и зданиях отпечататься на себе. Накатила усталость, навалилась всей тяжестью – я уснул и проспал до самой станции.
Что сказать про N? Драмтеатр, здание из безе. Храмы везде одинаковы. Улица итальянских коммунистов, домики интеллигентов с бородками, профессоров естественных наук. В
Но дали третий звонок, Бог обратил на меня внимание (или наоборот, прикрыл глаза), и я уж не смог уйти – потому что увидел ее.
Она была… танцовщица? Не балерина, нет, именно танцовщица вроде Айседоры Дункан. Не зефирная тонкость – а полнота, сотрясание основ, брызжущая радость. Виолончелист очень старался, и в струнной нежности ее руки как будто намагничивали пространство, и оно искрилось теплом.