Я дождался ее у служебного входа. Я употребил всю свою светскость, все красноречие, все обаяние, чтобы уговорить ее перейти дорогу и полчаса, всего полчаса поговорить со мною. Мы спустились в темный подвал, где разливали настойки: персиковая шуба соскользнула с рук-крыльев, пахло от нее пряной травой, едва уловимо.
Такси ей нашлось только у вывески «Туман», то была табачная лавка. Машина скрылась из виду, а я все смотрел на вывеску, даже не удивляясь. Я проводил ее – и тут же забыл все, что положено помнить: всякие жесты, ушки, колечки. Помнил только жар и чувство, будто наконец я пробил потолок неудач. Мне повезет. Мне
Была ночь накануне Нового года. Утром я возвращался в столицу навестить мать. Надо было поспать, но уснуть я не мог – лег поперек продавленного матраса, подогнув под себя колени и обхватив руками, как когда сильно болит живот. У меня ничего не болело, я просто боялся расплескать
В зале ожидания я сел на свободное сиденье, жесткое, выкрашенное в белый, с дырками, будто дуршлаг. В груди распирало, покалывало между ребер. Я испугался, что желание сбудется и я умру прямо сейчас, умру и не узнаю, что дальше. Нужно было удержаться на этой стороне – и дождаться, только бы дождаться. Дожить бы до него.
Смешно? Но тогда мне было страшно, страшно по-настоящему. Я чувствовал, что дожить – самое важное сейчас. Что это всерьез.
В Москве над Петром-Колумбом тоже стоял туман – и обычно радовавший меня вид Якиманки оставил равнодушным. Весь мир пах ветивером, ладаном, апельсинами. Я поменял билет и вернулся в город N раньше.
Наша вторая встреча – ах, не состоялась, ах, не получается, – но я не придал значения. Когда отменилась в третий раз, нужно было принять знак судьбы – но туман все размыл, я не соображал ничего, думал только о ней. Весь январь изводила меня и ускользала. Мы так и не виделись.
Что же было потом?
Потом она уехала. Внезапно, не предупредив. Я звонил ей – и странно было… я не мог выдержать разговора дольше десяти минут. Тогда казалось, это мое томление по ней – что его невозможно терпеть, так хочется проглотить, завладеть. Я прощался, ложился под одеяло и мечтал: ее дивные руки, полные губы.
От нетерпения я гулял по тем же местам, где мы ходили в загадочную декабрьскую ночь. Искал табачную лавку «Туман» и не находил. Я понимал Бога так: ему меня отсюда – из этого убогого городишки – не видно. Нужно крутить педали, чтобы он заметил и кивнул, просто кивнул в мою сторону. Только дураки думают, что награждают за муки. Терзаться – это сколько угодно. Ты, главное, отдай что-нибудь, отдай, отдай, отдай. А потом зажмурься или отвлекись.
К марту я понял. Я стал работать как проклятый. Писать туман: город, подвешенный в мокром воздухе, превратившийся в кляксы, растаявший наполовину. Сначала неохотно, будто веслом орудовал, – а потом
…и, само собой, произошло то, чего добивался: я всерьез забыл ее на несколько часов.
Тогда-то все и случилось.
Она позвонила и приказала – голос как плавленый металл:
Я страшно боялся проспать встречу: вставал каждый час и смотрел на часы. Циферблат был опасным и равнодушным. Шесть тридцать, семь, семь пятнадцать. Время текло медленно-медленно, как для арестанта в последний день заключения.
В восемь я не выдержал. Накинул свитер и пошел гулять в парк. Нужно было выглядеть свежим – не красоты ради, а чтобы она не догадалась, чего мне стоило ожидание, жажда. Из-за угла выскочила собака, здоровенный дог. Я решил, что он на меня накинется и разорвет – вот этим кончится. Мы все знаем этот сюжет: когда забирают на гребне…
Но собака пробежала мимо, не обращая на меня ровно никакого внимания.
Было влажное утро, апрель, который еще не определился, быть ему ласковым и парным – или промозглым и слякотным. Светофор на перекрестке мигал желтым, оставляя переход на мое усмотрение. Я помедлил с минуту, вглядываясь в него. Вспомнил собаку, поезд в тоске, ее руки – и вдруг понял, как все будет. Эта истина пронзила меня, как приводит в чувство запах нашатыря.