Алеша бежит за ней, машина беспомощно хлопает дверьми-крыльями. Лиза удаляется, тяжело дыша, из карманов летит рубль, трамвайный билетик, обертка от леденца. На всех парах Лиза взлетает по ледяной лестнице, обхватив руками перила. Алеша орет, чтобы она остановилась, – но не тут-то было, даже не оборачивается. Дверь визжит, он забегает в подъезд и взлетает за ней на второй этаж. Темно, лестница какая-то мокрая. В свете единственной лампочки он видит Крысу – она маячит впереди, потом одним движением закрывает от него Лизу. Прежде чем он сам успевает понять, Алеша отшвыривает ее к противоположной стене и прижимает к себе Лизу. Крыса что-то кричит. Куртка у Лизы мокрая, в глазах горячо, и больно – так он понимает, что плачет. Тихо, слышен треск лампочки и топот соседей.
Ему стыдно перед Крысой, он даже натягивает на глаза шапку. Лиза убеждает его, что сейчас они с компанией выпьют под куранты, а потом она выйдет и поговорит с Алешей. Он кивает, а потом – когда Лиза уже уходит – слышит, как она смеется за закрытой дверью. Смеется и обзывает его по-разному. И это странно: Лиза учится на филологическом, и носит шубку, и боится бродячих собак. Она избалованная и манерная, она бы не сказала – «говна мешок», или «гопник», или «харэ».
Пошатываясь, он выходит из подъезда. Снег уже перестал, и вдалеке тоскливо, совсем не по-праздничному, стреляют самодельные петарды, и басовито орет мальчишка, и слегка пахнет дымом. От испуга лают собаки, живущие тут же, на пустыре, – все будто чего-то боятся и заметают следы старого года.
На смену слезам приходит злость – даже ярость, какой Алеша давно не чувствовал. Он все-таки считает, что Лиза тут ни при чем, хоть и тварь порядочная. Он смущается, но потом все-таки разрешает себе – тварь, тварь, да еще какая. Но дело-то в Крысе: это она нашептала, это она разлучила их с Лизой. Пока они не спелись, все было нормально и долго было бы еще нормально. Он почему-то вспомнил, как отец не жаловал теток с материной работы; подруг у матери почти не было – и прав был отец, животом чувствовал.
У гаражей вырастает фигура – приземистый парень в дубленке с зачесанными волосами. В руках у него букет роз; в темноте они кажутся черными. Алеша приглядывается – так и есть, пучеглазый и губастый, будто все черты велики для этого лица. Он вспоминает: зовут его, кажется, Саша, это хахаль Крысиный. Алеша запомнил, потому что Лиза в красках описывала этого самого Сашу: метр с кепкой, смуглый и губастый, как Пушкин.
Алеша окрикивает его и просит – «по-братски, а?» – последить, чтобы Лиза не наделала глупостей сегодня, чтобы была… верна. Саша терпеливо, снисходительно объясняет, что тут все взрослые люди. Тогда Алеша пытается ему рассказать – совершенно искренне – все, что знает про Крысу. Алеша даже делает неприличный жест, проводит изнутри щеки языком. «Какой же он уродец. Как он вращает своими черносливными глазками», – думает. Его учили не ждать: как только Саша приближается, он бьет ему под дых – аккуратно, технично. Саша сгибается пополам и задыхается, пятится и чуть не падает, поскользнувшись. Потом взбирается по ледяной горке и хлопает дверью. Роза остается лежать на ступеньках.
Алеше бы надо бежать, но он стоит, как прикованный. Кто-то выбегает из подъезда. Потом второй, третий. Бедная дверь устала стонать. Алешу сбивают с ног прямо у лестницы. В снегу месиво курток, ног. Следом выбегает Лиза – ее глазами все выглядит так, будто многорукое насекомое прижимает Алешу к земле и заваливает снегом. Он вскидывает руки, пытаясь вырваться, но у насекомого шесть лап, с ним просто так не разделаешься. Лиза вминается в толпу и пытается растащить, препарировать хитиновый панцирь. Наконец, он с криками распадается сам.
У Алеши рассечена бровь, он хромает. Остальные отходят, и так получается, что они – на противоположной стороне. Все на стороне Саши.
– Ты гадость, поняла? – он тыкает пальцем в сторону Лизы, будто заталкивая слова. – Гнусь.
– Ты гэкаешь, – Лиза всхлипывает. – Ты когда бесишься, всегда гэкаешь, как подзаборный[67].
Это был последний шанс. Послышался визг колес, и Алеша растворился – доживать новогоднюю ночь, объясняться с матерью, шипеть перекисью по разбитой брови.
Он не знал тогда того, что лежало дальше. Он не знал, что будет невыносимо, невыносимо – потом просто тошно, потом бесцветно, потом никак. Пройдет еще год, и Алеша пойдет работать дальнобоем, как бы ни сопротивлялся – фуры его догонят. Мать вернется в село дохаживать бабку, работать в хозмаге.
Августовским вечером Алеша приедет в село и пойдет пить портвейн возле клуба. Тогда-то рядом замаячит Лиза – фигура у нее слегка оплывет, волосы будут короче и темнее. Но все ж таки это будет она, и запах фруктов в вазе никуда не исчезнет.