Шли мимо университета, он встречал Лизу после занятий. Проходили фонтан и памятник поэту Кольцову, маленькая голова на постаменте. А перед глазами так и стояла пьяная мать, как она накануне сидела на кухне и икала. И пена изо рта шла[63].
Он сделал последнее усилие и добыл билеты на спектакль. Назывался он мудрено, «Циники», трехэтажная фамилия автора[64]. Показал Лизе, когда они сидели в скверике. Она обрадовалась, расцеловала его в обе щеки. Под ногами перекатывались лопнувшие каштаны. В назначенный день Лиза была притихшая, в черном изящном платьице и с убранными волосами. Алеша как-то не догадался надеть рубашку, пришел как есть. На сцене ничего не было, кроме некрашеной стремянки. Актеры облокачивались, то забирались наверх, то висели на ней и, кривляясь, умирали в конце, всё говорили про какой-то новый порядок. Пару раз было смешно, он хохотнул – но Лиза ткнула его локтем. Она была очень, ну очень важная. Зал стоя аплодировал этой зауми – и Лиза первая подскочила. Алеша из вежливости тоже побил в ладоши.
– Ну что ты думаешь? – спросила Лиза, когда они вышли в осеннюю ночь.
Приятно пахло мокрыми листьями – и весь спектакль тут же выветрился из головы. Он вспомнил еще, что артист на стремянке был похож на дядю Колю, отцовского напарника: такие же усталые глаза красные.
– Тягомотина, – вырвалось у Алеши. – Разговоры разговаривают, муть.
Лиза молчала до самого дома. Через месяц, в середине ноября, она объявила по телефону, что хочет недельку, ну… отдохнуть, сосредоточиться на учебе. Звонить не надо, она сама позвонит.
Те три дня были невыносимыми. Несносная веселая Лиза в своих платьях и книжечках, оказывается, лежала у Алеши на одной ладошке, а вся остальная жизнь – ночные пуды ветчины в ящиках, потная мелочь в кармане, куртка, из которой пух лез, вновь начавшиеся приступы тупой, безжалостной боли в животе – это все было на другой. Жизнь стала как душная комната.
Поэтому конца недели он не дождался, приехал в четверг. Лиза взяла трубку не с первого раза, удивилась, вышла. На ней был новый шарф из ангорки. Он сказал, что соскучился, а она промолчала. Пошли медленно в сторону парка: было уже по-зимнему темно и морозно. И Алеша, набрав побольше воздуха в легкие, спросил:
– А ты меня вообще… любишь?
Лиза ничего не ответила.
И вот тогда он впервые заплакал. Не по Лизе даже, просто с ней вместе уплывала нормальная жизнь, свет театров, запах фруктов – все то нездешнее и хорошее, что она ему приносила. Он оставался наедине с расплывающейся матерью и долгами. Только сказать об этом никак было нельзя, да и некому.
Он обнимал Лизу и старался сосредоточиться на доме с корабликом. Был такой напротив парка, облицован белой плиткой, на ней – синий изящный фрегат. Какой такой краской нарисован кораблик, что не тает во тьме? Лиза шептала: «Все будет хорошо, все еще наладится», – а сама озиралась. Наконец, он проводил ее обратно и отпустил.
Остаток ноября к телефону подходила мать и всегда говорила, что Лизы нет, Лиза в университете, Лиза на занятиях, Лиза уехала к бабушке, Лиза перезвонит. Потом и вовсе стала класть трубку, как только слышала его голос. Он делал всякие жесты, писал письма, один раз принес цветов и еще билет в театр с запиской. В назначенный час рядом уселась толстая девица, которой Лиза, видно, передарила билет. Алеша, извиняясь, протиснулся к выходу.
Что потом было?
А потом Алешу избили. Тридцать первого декабря он приехал к общежитию, где Лиза собиралась отмечать Новый год. Привез в подарок пушистые тапки из третьей секции универмага. Тапки промокли от снега, он пробовал запихнуть в них перчатки, чтобы хоть немного высушить, но уж бесполезно: и перчатки были сырые, и бумажный пакетик. Алеша тогда надеялся, что метель сыграет ему на руку. А там… с кем встретишь, с тем и проведешь. Алеша в такую чушь не верил, но Лиза, конечно же, верит.
Лиза выходит из переулка без пятнадцати девять, вместо шубки на ней старая стеганая куртка, в каких ходят выбрасывать мусор. Она идет с подружкой, которую Алеша знает в лицо и за это лицо называет Крысой. Алеша зовет Лизу на минуточку поговорить – заводит за дом и приглашает сесть в машину[65]. Она удивлена, испугана, но соглашается. Когда он протягивает тапки, Лиза смеется и говорит, что примета плохая – обувь дарить. Алеша дышит на руки и трет, будто моет. Под предлогом холода он садится на водительское сиденье[66], под этим предлогом заводит машину… Лиза читает его мгновенно, она умеет – и мгновенно меняется в лице. В следующую секунду она распахивает дверь и вываливается прямо на мокрый снег.