Я понял – понял нутром, не тем, что только выдавало желаемое за действительное, чтоб я ненароком не сдох, а в самом деле понял, затылком, спиной, – что это последняя счастливая минута. Что ничего счастливее уже не случится.
…Что это предощущение счастья гораздо больше, чем то мелкое, неловкое и суетливое, чего я ждал.
…Что на самом деле она нехороша. Что пальцы ее лягушачьи, паучий хват. Что волосы редки и тонки, глаза поставлены близко и даже, наверное, косят. Я вспомнил, как она сделала ошибку, сказала «под силам», – и понял, что это не случайность. Господи, она ведь глупа.
…А сверх того, я понял, что не будет вообще ничего. Я понял, что она – виновато запинаясь, стараясь выбрать слова помягче, но все время промахиваясь – скажет мне сегодня. Я понял, что она никуда не уезжала, все три месяца была в городе. Я даже представлял, с кем и где. Поиздеваться придет. Одержать просто так победку. А я…
В голове играла мелодия виолончели, и звенело декабрьское счастье – коробка конфет, где слаще всего запах, обещание. Я был в ярости и плакал, тихо-тихо. Плакал и заранее знал, как оставить все это
Я пришел домой, запер дверь на засов и, не раздеваясь, сел писать N. Охра, алый, металлический серый, дымно-сиреневый… Я работал с таким рвением, какого не знал. Моей рукой наконец-то водил не я – глупый, похотливый, безвольный, – а кто-то, кто сжалился надо мной, увидев в утренней чистоте. Меня просто не было. Вот, оказывается, зачем они это делают: не деньги, не внимание Бога – а момент, когда тебя
И когда она наконец пришла – стучалась в дверь, просилась, звала, – пришла отнять все это у меня, отнять и разбить на тысячу бесполезных кусков – я просто ей не открыл.
Я не открыл
Я отказался.
Собака была маленькая и злая. Показывала крохотные зубки, тявкала, прыгала выше своей головы. Лена шагнула обратно в подъездную тьму, неуклюже подняв локти.
– Да это он радуется, – объяснил крестный. – Мы привыкли уже.
Крестный взял пса на руки, чмокнул между обросших ушей и куда-то понес. Сланцы издавали громкое «флип-флап»; сплющенные и гладкие, как ласты, стопы били линолеум.
Обеденный стол перетащили в зал и поставили напротив дивана. Блестели уже подсыхающие оранжевые икринки на бутербродах, в салатнице из толстого хрусталя лежала селедка под шубой. Тетка даже скатерть застелила и включила цветную гирлянду. Кто-то в телевизоре хлопал в ладоши и гоготал, и Лене стало уютно и хорошо. Родители елку дома давно не ставили, даже верхний свет по вечерам редко включали.
У балконной двери чах старый лимон: одна его ветка уперлась в потолок, а остальные поникли. Мертвые листья падали на стол крестного, и без того заваленный паяльниками, отвертками, шурупами, учебниками по радиоэлектронике с рассохшимися корешками. На самом видном месте в комнате стояла ореховая стенка, будто за́мок с двумя башнями шкафов и цветным окном телевизора. Тут и там было много белиберды: рамки с фотографиями и игрушечки, две лягушки в обнимку, два снеговика на качелях, ежик в тумане с узелком и удивленным ротиком буквой О. Над расписными тарелками высились фужеры с заводской наклейкой, покрытые дымкой голубоватой пыли.
– Ах ты, маленький! – мама плюхнулась на диван. – Ну-ка, иди сюда.
Собака послушно запрыгнула к ней на колени и подставила голову, чтобы чесали.
– Наташка ругаться будет, что мы ему разрешаем… И так разбаловали всего. Да? – Тетка тоже протянула руку к теплому шерстяному затылку. – Да, мой хороший? Как же тебя не баловать, такого сладкого…
– Где ж звезда? – мать оправила свитер, на который уже легли рыжие собачьи шерстинки. – Спит, что ли?
– Не спала вроде… Наташа-а-а! – нараспев протянула тетя Валя. – Только тебя ждем.
Дверь в комнату сестры была тут же, в проходном зале; планировка всех старых хрущевок, ничего не попишешь. За дверью было тихо, но снизу пробивался свет – значит, правда не спит. Мать обиженно выпятила губу и развела руками.
– Наташа, – устало повторила тетя. – Все остынет.
Есть хотелось ужасно. Дома все кончилось еще третьего числа, оставалась только картонка яиц да пачка майонеза. Тактика матери была беспроигрышной. Иногда она вставала к плите на полдня, и из-под ее рук выходило пюре с хрустящими отбивными, кружевные тонкие блинчики в масле, все самое вкусное, воздушное, нежное. «Кушайте, не обляпайтесь», – говорила она и устало плюхалась на диван, не притрагиваясь к еде. Но чаще мать отказывалась готовить что-нибудь сложнее омлета, жевала один хлеб с розовой «Докторской» колбасой и запивала растворимым кофе. Тетя Валя много чего умела, ее коронным блюдом были нежные пирожки, теплые яблоки в розовом тесте, – но и она бросила хлопотать, как только Наташа уехала в Петербург.