Наташа открыла шкаф и принялась выбрасывать на диван вещи. Лене ничего не нравилось, но обижать сестру не хотелось – и она молча принялась стаскивать свой жаркий свитер с горлом. Наташа деликатно отвернулась к двери, повернула замок и поспешно закрыла шторы; вид на гаражи затянулся красным потрепанным бархатом. Лена вспомнила, как хохотала мать, говоря с теткой по телефону: «Занавески! Она забрала у него занавески! Ай да Наташка, не одной козе хвост драла».
– Ну как ты? – спросила сестра, все еще стоя к Лене спиной. – Как учеба? Когда экзамены?
– Так прошли уже, – ответила Лена, борясь с воротом черного платья с подолом из перьев. – Работаю.
– А-а, точно. Где работаешь? Прости, мама говорила, а я все забыла.
– Да это, – Лена замялась, – на почте. Отправления сортирую, ничего особенного.
– Главное, чтобы тебе нравилось, – сказала Наташа.
– Мама говорит, другого сейчас не найдешь…
– Мама пусть говорит, – перебила сестра. – Сама ты чего хочешь?
Нет, платье было невозможным: узкое горло, жесткий, как наждачка, подклад из синтетики. Лена почувствовала, как по позвоночнику стекает тонкая струйка пота. Устав бороться, она в одном белье села в продавленное компьютерное кресло, стоявшее здесь со школьных Наташкиных лет; кресло издало резкий жалобный скрип. Сестра удивленно повернулась, на секунду остановила взгляд на Ленином животе – но ничего не сказала, а тоже плюхнулась на пуфик у двери. За пуфиком высилось старое трюмо и спускался со стены абажур с желтыми кисточками. Наташа повернулась под лампой, и на макушке блеснул седой волос. И еще один. И еще.
Сестра никогда не задавала вопросов про «мальчик-то есть?» – но с работой и учебой доставала всегда, сколько Лена себя помнила. «Какие у тебя планы на жизнь? Что тебе нравится делать? Неужели ты хочешь остаться
Лена хотела в ответ спросить, не собирается ли сестра назад в Петербург – но вовремя прикусила язык. Наташа хоть и не показывала виду, но из-за развода переживала – вон какие синяки наплакала под глазами. Бывшего этого мужа, который подарил пса королевских кровей, Лена видела лишь однажды, на дне рождения тети Вали. Наташка сидела вся белая и терзала губы до крови, а он хорошо держался, спокойно слушал анекдоты про армию и евреев. «Эх, – осоловевший отец обнял мать и Лену с двух сторон, – козявки мои». Наташа буркнула, что плохо себя чувствует, и они быстро ушли, успели только подарить Вальке телефон, который она до сих пор носит. Больше Наташка с ним не приезжала, оставляла мужа в Петербурге.
Послышался скрип двери, по ногам пошел холод – курильщики вернулись с балкона.
– А я тебе говорю, лимон просто так готовится зацветать…
– Ну конечно! – фыркнула Валька.
– Все про финтифлюшки свои, – протянула мать. – Ленуся, вы где?
Наташа встала и повернула дверную ручку. В комнату просунулась голова матери, и Лена стыдливо закрыла руками грудь в застиранном белом лифчике.
– Что это вы тут делаете? Ох, а ты чего от матери закрылась? Звезда, – мать фыркнула. – Папка наш звонил, собирайся. Надо скорее ему чего-нибудь принести в клювик, а то потом будет выступать весь вечер, визга не оберешься.
Лена кивнула и потянулась за свитером. Воронье платье упало на пол, но никто не стал его поднимать.
– Ой, занавески! – заметила мать, уже закрывая дверь. – Етить, какие, – она цокнула языком. – Да, Наташка, красиво жить не запретишь.
После плотной еды тяжело было держать равновесие на гололедице, от мороза клонило в сон. Не давал уснуть колкий и мокрый снег, бил в лицо, попадал внутрь зимних ботинок. Мать уцепилась за локоть Лены и надвинула капюшон.
– Наташка-то совсем стала суходрищ, – сказала она на светофоре. – Это ты у меня кровь с молоком.
Лена опустила голову и промолчала. Мать поняла это по-своему.
– Ты на нее не смотри. У нее характер такой, – мать скрючила палец и расковыряла им воздух. – Потому этот
– Может, в Петербург летом поехать? – неожиданно для себя самой спросила Лена.
– Чего? Что ты говоришь? – Мать сощурилась и вдвинулась глубже головой в капюшон.
– В Петербург давайте поедем, – Лена повысила голос. – Красиво.
– Что-то ничего я не слышу в куртке. Ой-ой, сейчас занесет…
Дома мать забрала у Лены ноутбук, ушла в дальнюю комнату и включила сериал про турецких наложниц. Диван, на котором они с отцом спали, тоже был, как в гареме, старый, засаленный и неоправданно громадный, словно на пятерых. Уголок скромно укрывала дощечка: маленькая Наташка любила ее поднимать и прятаться в недрах фанерного лабиринта. Потом она выпрыгивала, как ассистентка фокусника, подтягивалась на руках и, довольная, грызла чипсы, сидя на спинке дивана.