На табло с заказами высветилось «98». Лена забрала два бумажных пакета, сквозь которые пробивались очертания теплых коробочек. Пицца и крылышки вкуснее всего сейчас, с пылу с жару, но Лена никогда не позволяла себе есть на фуд-корте. Во-первых, это неприлично, вот так, одной, в окружении парочек и компаний. Во-вторых, тут и там сидят подростки, некоторые из них наркоманы, другие – просто ненормальные. Могут начать дразнить и обзывать жирной – такое было не раз и не два, даже при матери. Они могут припомнить, что Лена почти всегда ходит одна – значит, ни друзей, ни подруг, ни знакомых. Изгой. Почти так и было: Лена общалась только с парой знакомых из колледжа, тихих и домашних, которые сюда не поедут. Зачем больше? Она не любила ни гулянок, ни задушевной болтовни, ни вымученного внимания: звонить, писать, надоедать.
На первом этаже был отгорожен заборчиком крохотный парк аттракционов. Раздавалась детская песенка про «Энжи, Энжи, Энжи ин да хаус»[70]. «Ин Дахау?» – переспросила Наташка, когда они приходили сюда сто лет назад. Парк тогда только построили, у входа толпился народ. Сестра потом подрабатывала здесь, но быстро уволилась. Бывало, на смене она обедала на фуд-корте прямо в уродливой рабочей футболке с эмблемой парка. Но Наташка ведь злая, сама кого хочешь задразнит.
Лена с тоской подумала, что завтра первый рабочий день в году и длинные праздники теперь только в мае. Хотя на почту она не жаловалась. Там тяжело работать с людьми, которые горланят прямо в лицо, – а на сортировке легко. Посылки, которые Лена разбирала, сулили кому-то мурчащее удовольствие: в бумагу и полиэтилен были закутаны детские курточки, половники, кастрюльки, миксеры, накладные реснички и ногти, чайные пакетики, крючки для полотенец, бигуди и теплые тапочки. Люди не заказывали ничего дурного – это Лена знала наверняка. Им просто хотелось жить хорошо. И не надо для этого никуда ехать, все можно доставить, хоть из Петербурга, хоть из Москвы, хоть из Америки. Только приди и забери, и наслаждайся себе чистым и мягким мехом на тапочках, и помешивай суп красивой пластиковой поварешкой.
Снег на улице давно перестал, город был тихим, застыл под белой периной, как в сказке. «Ничего нет на свете лучше, чем тишина и покой, ничего», – подумала Лена.
Мать и отец были в своей комнате. Из-за двери доносилась тихая музыка зурны и взволнованный дубляж. Микроволновка стояла сломанная, а пакеты успели остыть на морозе – но все равно было вкусно. С крылышек сыпалась панировка, плавно и мерно тянулся на пицце сыр. Лена макнула жесткий краешек в соус, откусила и даже закрыла глаза. Еда обнимала ее изнутри, приземляла. На колени прыгнула кошка. Лена лениво погладила мягкую шерсть и косточки ребер.
После еды Лена пошла в зал и легла на вечно разложенный диван. Пружины крякнули, и диван выгнулся, принял Ленину форму. Она терпеть не могла жесткие кровати, всякие ортопедические матрасы – кому это может быть полезно, как? Еще, говорят, холод полезен. У них дома топили будь здоров, хотелось даже сильнее. Свитер и брюки Лена снимать не стала, свернулась калачиком, наслаждаясь теплом своего тела, и мирно уснула.
Не спала Наташка. Тахту заняли платья и вышедшие из моды пиджаки. Потом еще юбка с бантом, в которой она пыталась очаровать старшеклассника по прозвищу Мочалка. Друзья из прошлой жизни. Наташке было лень развешивать их по жестяной перекладине в кладовке, и лечь на них тоже жалко. Она подвинула табуретку к окну и разглядывала сизые сумерки.
Мочалка жил на другом берегу – помнится, у сквера Петра. До моста с их стороны был парк, а в парке – новый жилой комплекс, у каждого дома по китовому хвостику с красной лампочкой, чтобы не сшиб самолет. Десять лет тому назад в этих огоньках была сама любовь и средоточие жизни. Подвальное кафе «Кофеварка», где курили сигариллки и говорили про кино, и автомат с музыкой, как в семидесятые. Жирные магазины, провинциальный уютный снобизм – и все время чувство, будто там-там-там за огоньками прямо сейчас что-то происходит, пока Наташка сидит в своей желтой комнате. Если присмотреться, был виден мост и сновавшие огни фар. Выходит, время прошло, любовь завяла, а чувство
Она попробовала залезть в кладовку. Сделать это было трудно: на полу разбросаны пустые чемоданы, связки детективов в мягкой обложке, эмалированный таз, телефон с диском. Наташа достала с полки и полистала старые конспекты: Древняя Русь, политология в таблицах, внутри Питеры из Лондона играют в футбол и пьют сок. Усталая, повалилась все-таки на тахту, прямо на выпускное платье, расшитое красным бисером. Подъюбник примялся, и она сразу почувствовала, как погнулся каркас. Плохо, все-то она норовит испортить. А впрочем, ни платьев таких уже никто не будет носить, ни тем паче подъюбников.
Где-то под локтем завибрировал телефон. «Не буду смотреть», – подумала Наташка, но тут же начала разрывать кучу. Всплыло уведомление, и желудок противно сжало.