Почему на нее позарился мальчишечка? Этот вопрос я задавала себе много раз. Я видела их совместные фотографии: Рыба в странном платье-торт и мальчишечка в костюме с полупердончиком и шароварами. «Это Рыба придумала», – сказал он. На следующих фотографиях Рыба снова позировала в каких-то плетеных ботфортах, юбке из лоскутов, в сизых колготках и платье с подмышками. Никаких сомнений в том, что это дерьмо придумала она, не возникало. Я бы ее одела в простое платье из шифона, струящееся. Ей бы очень пошло. Я даже придумала, как можно Рыбу накрасить, чтобы было красиво: и стрелки маленькие, и плампер для губ.
Мальчишечка был не лучше. Лет десять назад у него был маленький, вечно красный носик, странные кофты, прическа с челочкой и отросшими висками, прохудившиеся носки. Как-то он назвал одну из своих пассий воробушком. Воробушком был он сам – какой-то маленький, жалкий, с начисто бритым худым лицом. Что-то вроде красоты пришло к нему, кажется, незадолго до нашего знакомства. Это был магнетизм человека, который все нашел, заработал, придумал. У него тогда появились первые деньги – ну и я.
Моей заслуги в его «расцвете» не было. Это заслуга власти – она красит всех без разбора, и женщин, и мужчин. И когда они, ровесники, Рыба и мальчишечка стояли рядом – эта разница была видна: сухое, бесцветное лицо ничего не выигравшей в жизни Рыбы и новая, барская красота сияющего мальчишечки. Теперь они были из разных миров.
Рыба написала ему как-то: идти под ручку с юной красавицей – все, как ты любишь. Думаю, она была права. Он обожал хвастаться вещами, которые у него впервые появились: дорогие кожаные ботинки, швейцарские часы. У меня никогда не было сомнений насчет того, как он воспринимает меня – как атрибут своей новой жизни. «Смотри ему в рот, – советовала подружка, уже имевшая дело с таким типом мужчин. – Слушай все, что он говорит, и соглашайся». Мальчишечка говорил про то, как ему противны люди, приезжающие в центр из Девяткина, какой простенький у меня рюкзачок, как его раздражают массовое кино, медленные официанты, быстрые таксисты… Ой, ужас.
И все-таки за что-то он мне нравился. За что-то его полюбила и Рыба – тогда, давным-давно, без фирменных ботинок и часиков.
– Однажды, – он рассказывал, как сказочку про «жили-были», – я пришел к ней домой очень пьяным. Рыба с порога начала какой-то скандал, допытывалась… Я завалился спать на кухню, на диванчик. Но в какой-то момент мне показалось, что у меня нет подушки, и я пришел в спальню, начал искать ее. Рыба продолжала скандалить, говорила, чтобы я ушел… и тогда, в какой-то момент… я ее немножечко придушил.
Я молчала.
– Это было очень недолго, но я успел ужасно испугаться – и она тоже. – Общий посмотрел на меня.
Молчала.
– В другой раз скандал начался с самого утра. Я пил кофе на кухне, была ругань… в какой-то момент мне все это надоело, я схватил ее за руку. Кружка лопнула, осколок вошел Рыбе в плавник. Пойми, я всем этим не горжусь – но ведь и она… это была такая трудная, такая трудная жизнь.
– Чего ж она не ушла?
Мальчишечка призадумался.
– Любила очень. Да черт ее знает.
На следующий день он пришел ко мне – мягкий, вкрадчивый. Он сел в позу прокурора на мой рабочий стул и заставил показать ноутбук. «Зачем?» – опешила я. «Ты могла что-нибудь записать», – уверенно заявил он. Я начала хохотать, со мной случилась почти что истерика. Ну и записала вот в отместку.
Короче, летом еще приехала Рыба. Я стояла в очередь в примерочную магазина, мне было тоскливо, плохо, ненормально. Позвонил мальчишечка и объявил, что им с Рыбой надо поговорить. Девять, десять, час ночи… В половину второго мальчишечка взял трубку.
– Да! Мы бухаем… ну бухаем и бухаем… сидим в баре N, пьем пиво… я не знаю, во сколько приду… что такое?
Из меня начал вырываться крик, очень злой, безбожный. Звериный. Не потому, что он с ней сидит, а потому, что не слушается меня.
Я приехала в бар, влетела, надавала ему пощечин. Рыба молча хлопала рыбьими глазами. Вылетели на улицу: ветерок охлаждал красные щеки – и было так хорошо, как не было целый год до этого… Рыба уговаривала меня успокоиться и куда-нибудь сесть. «Я очень хочу, чтобы ты не нервничала», – ласково говорила она.
Молча дошли до первого попавшегося бара, молча уселись за стойку. Мальчишечка заказал себе сидра, я молча смотрела в стену. «Пожалуйста, не волнуйся», – шептала Рыба. Это был разговор из драмы абсурда. Я смотрела в стеночку, стеночку, стеночку – и вспоминала то ощущение, которое настигло меня полчаса назад, которое не настигнет больше никогда. Свобода. Но я играла свою роль: бурчала, что мальчишечка – мудак (и Рыба со смехом соглашалась), отпускала колкости. Рыба пыталась что-то объяснить, я отупевшим взглядом смотрела на ее руки: платье в цветочек, сколько лет ему, десять? Рыба тогда из-за пива показалась мне карлицей – я начала замечать ее коротковатые руки, ее большую непропорциональную голову. Блин, ладно, стыдно. Умолкаю.