Много часов я провела во дворе у бабушки, рассматривая кисти рябины и мечтая, как первого сентября я вернусь в город и жизнь изменится. С годами мечты приобретали характер романтический: я уже думала, как вернусь красивая в класс, и какой-нибудь Никита откроет глаза, и будут у меня подруги лучшие, и вообще, и вообще…
Распад реальности и мечты уже тогда был глубоким: я не могла просто жить, жить здесь-и-сейчас. Это даже казалось глупым.
Через дом в селе жила Нина. Она была старше меня на год, и предполагалось, что потому – умнее и рассудительнее. Внешне мы были как сестры: темные волосы, карие глаза, только я – лопоухая, а у нее – носик с орлиными, приподнятыми ноздрями. Придавал ей какое-то властное выражение. Такой же нос был у ее старшего брата, Ильи – только что Илья был русый, краснощекий, крепкий парень. На Есенина похож.
Нинка и Илья все время дрались. Когда он слишком долго играл в «Денди», Нинка подходила и совала ему в нос свою ногу:
– Нюхай мою пятку, нюхай мою пятку, нюхай мою пятку, нюхай мой пятак!
Взбесившись, Илья ловил ее, запихивал в угол и делал то же самое, только:
– Нюхай мою жопку, нюхай мою жопку, нюхай мой жопак!
И победно уходил, унося «Денди» под мышкой. Нинка ревела.
Они оба были кровь с молоком, деревенские сильные дети. Прыгали с тарзанки, загорали до черноты, могли съесть тазик пирожков за раз. Моя бабушка звала Нину и сажала со мной за стол – чтобы я смотрела, «как надо есть». Нина потихоньку закатывала глаза, но ела из вежливости.
Я упиралась, и тогда наставало время дистрофиков. Бабушка распахивала гремящий стеклами книжный шкаф и доставала медицинские книги деда. Там были черно-белые фотографии детей с дистрофией: торчащие ребра, прилипший к спине живот, глаза вот-вот вывалятся из орбит.
– Ты вот так хочешь? Вот так же хочешь?
Нина, извинившись, вспоминала, что надо повыдергивать какую-нибудь морковь, и делала мне знак, что ждет за калиткой.
Где-то рядом тетка Людмила моется в летнем душе и мурлычет. Она готовится к чистой жизни, где уж не будет запоев: достает красивые вещи, прихорашивается. Просит палочкой нарисовать что-то на загорелой спине, сделать «рельсы-рельсы».
У меня осталась от нее книжка французских сказок, которой она очень дорожила. Страшных и изысканных. Больше ничего, ничего не нажила Людмила.
В пятницу вечером мы с мамой идем в паб «Гвозди». Это очень дешевое и странное кафе, где подают закуски к пиву, но маме нравится. Я довольствуюсь чесночными гренками.
Из-за барной стойки мне машет кто-то: я узнаю Катю. Мы вместе ходили в театральную студию и близко дружили. Вместе сидели у реки и мечтали, как уедем в Голливуд, ставили всякие этюды. Зимой я приезжала к ней в гости – Катя с родителями жила в частном доме, – мы варили пельмени и вызывали духов с помощью ватмана и иголки. Я вызвала тетку. Тарелочка ездила под пальцами, даже когда Катя вышла из комнаты. Было жутко. Но ничего тетка, немая, мне не сказала.
Катя была любопытной. Она много и с упоением читала и писала прекрасные сочинения, интересовалась историей, делала умопомрачительные коллажи. Она была острой на язык, переписываться с ней было одно удовольствие. Легко проникалась чужим горем, тряслась от гнева или плакала. Влюблялась в недоступное, очень. Однажды ей долго писал парень невозможной красоты, дерзкий, «мой мистер Дарси». Потом я заметила мистера Дарси в школьной столовой – только звали его Олег, а не Дмитрий или как там. Выяснилось удивительное: фотографии Олега присвоила девушка Надя, и писала Кате тоже она, и вообще, и вообще…
Катя подходит ближе – на ней фартук официантки. Катя принимает заказ и делает мне знак подойти к служебному выходу. Я покорно иду. Катя обнимает меня и закуривает.
После театральной студии Катя поступила на актерский факультет здесь же, в Воронеже. Мастером курса был наш студийный преподаватель. Это не спасло: по надуманному поводу Катю отчислили после первого семестра. Восстановиться не получилось, поступить в другое место – тоже. Некоторое время еще Катя мечтала об Америке и копила деньги. Тут связь наша оборвалась: я уехала в Эстонию, она завела другую компанию.
Америки не случилось, объяснила Катя. Случилась внезапная смерть матери и долги на похороны. Случился затяжной конфликт – вплоть до драк – с отцом. Случилась съемная квартира со случайным парнем, тоже официантом. Так Катя и застряла в «Гвоздях», в Воронеже, в лимбе.
– Может, у тебя получится, – сказала она на прощание. – Со мной дело конченное.
Из всех людей, которых я знала в юности, Катя меньше всего походила на человека, которого размажет жизнь. И не заслуживала она этого, и сильной была, крепкой, злой. Но – вот. Я шла домой и оплакивала ее, планы на «Табакерку», на Голливуд, на богатство и шикарное все: снимки, шмотки, мужчин. А впрочем, плевать на мужчин – все мы хотели играть, играть, играть, блистать на сцене. Я не стала актрисой – но редко жалею об этом. У Кати и плана «Б» не было, и план «А» провалился.