Тем легче полностью

– I want you to be happy in the first place[20], – с фальшивой улыбкой сказала я и протянула руку к его голове – примирительно.

Не сработало. Кисуля посмотрел на меня – глаза у него сделались голубые-голубые – и размеренно, как никогда четко произнес:

– Fuck you.

Моя рука застыла в воздухе.

Дальше была длинная и напыщенная тирада. Я опознала только одно слово – бозо, сука. Это про меня, я, значит, сука.

Я ничего не ответила – сделала вид, что не поняла. Ждала, пока он заткнется и хлопнет дверью. К сожалению, насовсем он уходит редко: возвращается и сидит до победного конца, обиженно дует губы, молчит, звонит кому-то – деловая колбаса. Поверила бы, не вставляй он «план» через каждое слово. Вот оно, единственное дело его жизни: где бы травки[21] найти.

Каким-то образом лениво успокоила его, и он даже просил прощения: подлизывался, спрашивал свое корявое «Are you still angry with me?»[22]. Я вообще не была энгри, только устала. Знаю, чего он от меня хочет: чтобы я полюбила его, чтобы я восхищалась им, чтобы была без ума, чтобы я слушала его россказни про друзей, которые дерутся на ножах, играют в казино на последние деньги и воруют телефоны из задних карманов туристов. «Ах, какой ты опасный! Ах, какой ты умник! Боже, я люблю тебя и буду любить всегда, ты лучший мужчина на свете, никогда такого не было – и вот опять».

Но все это было неправдой. Прошло несколько недель, прежде чем я поняла: то, ради чего я притащила Кисулю с улицы, мне с ним делать не нравится. Он слишком легонький, неопытный и примитивный. Great[23] ему кажется все, от всего он хнычет, извивается, вздрагивает и стонет.

Обычно мы поступаем так: он поворачивается ко мне спиной и вытягивается, я целую его спину, от чего Кисуля издает восторженные и смущенные вздохи. Мне приходится придумывать что-то для себя (например, представлять нормальных мужчин) и взгромождаться – именно так, настолько тяжелой я кажусь себе самой – на него сверху. Кисуля что-то восторженно шепчет и просит его целовать, остальное, кажется, ему вообще не важно. Оргазм его тихий и будто ненастоящий: он никогда не впадает в настоящий азарт, никогда ничего не делает сам.

Самое ужасное случилось однажды, когда я пробовала на нем новую маленькую ласку, – он весь как-то изогнулся в обратную сторону и провел ногтями мне по спине, сверху вниз. Я ужаснулась и захохотала, задвигала лопатками, будто желая стряхнуть с себя эти позорные бороздки. Я даже накричала на него, да. И долго потом меня выворачивало от стыда и неловкости, когда я вспоминала маленькие пальчики Кисы на спине. В моей жизни все было так, как надо, все шло правильно до этого момента: это меня раскладывали, меня хотели, мои бедра, мои ноги, мой зад возбуждали мужчин – а я уже царапала их, вздрагивала и кусала их крепкие плечи.

После бывало лучше: я гладила его по голове, перебирала чудные локоны, целовала маленькие ушки. Киса проваливался в сон – к счастью, спит он тихо-тихо, не издает ни звука и не шевелится, словно ангел. Во сне он не болтает глупостей, а потому не раздражает, он просто мальчик, вылепленный очень талантливым скульптором мальчишечка, обнаженный, с разметавшимися по подушке кудрями, с тенью от ресниц на порозовевших щеках. Иногда во сне он поднимает локоть, будто защищаясь от чего-то, – очень трогательно.

Но увы – потом это существо неизбежно просыпается, потягивается и останавливает на мне взгляд. Это мне по утрам нужно долго искать лицо – он сразу готов на день, как огурчик, будто вовсе не спал. Он идет в душ, он одевается, он уже на пороге, и я почти облегченно вздыхаю… Тут он возвращается, садится на диван, свешивает свои маленькие ножки и спрашивает, чем мы будем заниматься сегодня.

Удивляюсь, как бог сделал такой совершенный сосуд и забыл поместить туда хоть что-нибудь, хоть немножко. Поэтому у него так светятся глаза, будто два светофора, – это солнце просвечивает сквозь его тупую башку.

Невыносимо отвратительно, когда он хочет быть adorable[24] – а это почти всегда. Иногда, впрочем, расслабляется и становится почти равен себе: простой, добродушный, красивенький мальчик. Кисуля включает песенку, маленькую такую, очень подходящую ему, и смешно подпевает: «I know what to do-do, then come back for you-you»[25], – вот тогда я почти люблю его – так, как любят питомцев, за то, что они милые и безобидные.

Ноги ноют, слишком много ходила. Решила подняться на Мтацминду и даже на какую-то йогу сходить, но вместо этого просто шлялась по магазинам и три раза зашла в разные ресторанчики и кофейни. Вечером уже никуда, слава богу.