Бессонница мучает. В ожидании рассвета напоролась на видео: холодный синтезатор играет, фотографии – один заснеженный спальный район сменяет другой. Чертовы постсоветские города: похожи друг на друга. Трест, который лопнул, – проект, который развалился, а другого не подвезли. Мы все будем медленно растягиваться и рассыпаться вслед за этими угрюмыми, помпезными, величественными постройками. Застынем, как мумии, в луковом запахе и тепле хрущевок – и это еще самое приятное, что может с нами случиться. Ни к чему делать вид, что в мире есть что-то, кроме этой родной духоты.
Черт с вами со всеми, черт с вашими чичилаками[27] и мягкой зимой. Пропадите вы пропадом. Уезжаю.
Рано-рано утром, почти ночью, покидала свои вещи в чемодан, сунула ключ под коврик и поехала на подобие автовокзала. Там в предрассветном сумраке с трудом отыскала маршрутку до Владикавказа и, сидя в ее холоде, выбивала из головы и Кисулю, и всю эту чушь. Дорога была ужасная, меня скручивало и тошнило каждые два часа. Испачкалось в рвоте пальто, придется купить новое – этот кислый запах ничем не выводится, знаю уж.
На границе впервые подняла голову, подышала теплым, будто весенним воздухом. Говорят, эта дорога – одна из самых красивых в мире. Спасибо, поверим на слово. Больше никогда.
Прождала на вокзале до вечера, разглядывая золотые мозаики с Лермонтовым и Пушкиным. Родная дремота. Еще целые сутки, пока шел поезд, просто спала под мерный стук колес – привычный ритм моей родины.
Мама. Собака улыбается четырьмя зубками. Запах вареной свеклы. Запах холода, шерсти, мандаринов, дешевого чая. Мурлыканье телевизора.
Я дома.
За что я люблю Россию: здесь никогда не бывает скучно. Не успеваю даже записывать, да и нечего – пусть просто мелькает.
Говорю, говорю на своем языке – и меня понимают, любые умопомрачительно сложные конструкции понимают, и я на своем месте. Подруги, знакомые, какие-то случайные компании – господи, даже встреча с одноклассницами. Напились: я рисовала на заснеженной машине член, а Саша Прохоренко, верная наперсница моих семнадцати лет, облизала жестяной столб на площади. Не приклеилась, нам повезло.
Воспоминание о Кисуле кажется неприятным и стыдным, отчаянным сном. А он и не думает отстать, пишет каждый день:
Иногда, конечно, я скучаю по своей игрушке: такая красивая, такая удобная плоть. Но потом вспоминается что-нибудь вроде его ногтей на моей спине или губ-присосок: чммммммммм – такой звук издают. Как сомик в аквариуме.
В одиннадцатом классе мы ходили в семинарию, какие-то совместные уроки истории нам проводили. Из трапезной шел запах супа, купол часовни замело свежим снегом. Уроки были по пятницам, в короткий день: знание, что через полчаса сядешь в троллейбус, а еще через час будешь дома греться у батареи, обедать, смотреть телевизор, – это знание придавало гармонии, и жизнь казалась застывшей, понятной, теплой, как в одеяле с гусиными перышками.
На первом этаже у них стоял аквариум с рыбами – не сомневаюсь, что семинаристы их жрали. Губастый сом елозил ртом по стеклу, выпучив глаза. «По-мо-ги-те, – очень комично озвучивала его Саша. – Вы-та-щи-те ме-ня». Мы смеялись, а в следующую пятницу сома в аквариуме уже не было.
Стал коряво упрекать меня и ныть, почему же я его не люблю, почему же мне не интересно, как его паршивые детские дела. Совсем противно. Как будто этого всего было мало, ввязался в драку, разбил свою фарфоровую башку об асфальт и сфотографировал ссадину с кровью. Чтобы я его пожалела. Чтобы я его полюбила.
Вместо этого меня замутило – от мерзости и стыда. Заблокировала его, ни на секунду не раскаиваясь. И никому, конечно, не рассказала, как притащила домой глупого мелкого бозо и как пыталась с ним по-человечески разговаривать. А он ведь только глупая глина.
Последний в этом году рабочий звонок. Окошки «Зума», напряженные лица. Вот справа Маша – чупа-чупс. Тонкая шея, большая голова. Носом шмыгает и щурится, как зверек.
«Мой муж говорит, что я как клубничный хумус, – говорит она нежно-нежно. – Такая же необычная». Научись делать что-нибудь обычное, Маша. Научись писать без ошибок в новом году.
Так хочется поскорее девять дней тишины. Потом – воскреснуть и бороться, но сперва тихий русский майонезный сон. Люблю Новый год за то, что он ничего не требует, а только давит одеялом и приказывает погрузиться в безделье. Пауза меж времен.
Ночью был сабантуй в Москве, а сегодня уезжаю обратно к родителям. Отель называется «Апельсиновый гусь», в самом центре. Администраторша очень чванливая, надо будет написать жалобу. И душно, раскалывается голова.