Мы, конечно, не только спим. Пару раз – после того, как Кисуля канючил, – мы шли гулять недалеко от моего дома. Нас окутывала жирная тьма, мы огибали ресторан «В тени Метехи» и садились на
Его мать, между прочим, родилась в тюрьме, бабка залетела от какого-то вора в законе. Говорит, носит револьвер на бедре до сих пор. Отца зовут Лаша – какое-то женское имя. Все у него такое, экзотическое, не как у людей. В самом плохом смысле.
Скажем, однажды Кисулю позвали сниматься в какой-то горной деревне, и там его почти изнасиловал престарелый актер. Он здорово накурил Кисулю и напоил дурной местной чачей, а потом начал тереться о его плечико членом и стягивать с костлявых бедер трусы-парашюты. Very big fight[26]. Кисуля подрабатывал зазывалой в ресторане – и его пытались посадить на коленки арабы, угостить кальяном и погладить по маленькой попке. Very big fight. Кисулю хотели все и не хотел на самом деле никто, все цокали языком при виде его лица, но и относились как к безмолвной скульптуре. Я и сама часто ловила себя на мысли, что воспринимаю его не вполне как человека. Псевдочеловек, квазимодо наоборот.
Ну ладно, черт с ним.
Лена опять выходит замуж. Купила белые копыта на платформе. Витю этого видела один раз, говорит «гэ» так смачно, что сразу слышно – сельский оладух. Привозил нам, кстати, оладьи в контейнере, сам испек. В машине пахнет освежителем воздуха «Морской бриз».
Конечно, она ему изменяет – и будет всегда. Ей нужны страсти, извращенный секс, даже драки. Он ее кормит, а она приносит домой микротрещины в стратегически важных местах. Такие мальчики всегда преклоняются перед злом, эгоизмом, наглостью. Это единственный ключик.
Среда пришла – неделя прошла. Дома шаром покати: нужно сходить на рынок, купить каких-нибудь овощей, сыра, соли. Погода, как назло, дурная: накрапывает мелкий дождь, небо цвета застаревшего кровоподтека. Светофор опять поломался: чертыхаясь и втянув голову в плечи, я еле перебежала дорогу. У входа в метро валяются сонные собаки, сразу четыре штуки, как мягкие лежачие полицейские. Обошла и задумалась – про дом, про текст, про Лену с копытами.
Дорога к рынку узкая, нужно протискиваться между жестяными павильончиками с едой. Не сразу заметила припаркованную полицейскую машину у ларька с курами – пришлось ужаться еще сильнее, чтобы не выходить на проезжую часть. Задумавшись, чуть не споткнулась обо что-то.
Ноги. Ступни в маленьких белых кроссовочках. Остальное укрыто синей мешковиной, и покоится что-то в глубине между двумя ларьками. Лицо закрыли, а на кроссовочки не хватило ткани – и еще вывалилась сбоку серовато-белая ладонь.
Я дернулась и отступила назад. Попятилась к пешеходному переходу, перебежала его почти не глядя, под бешеные сигналы машины и пошла по другой стороне улицы. Сердце колотилось, вспотели ладони. Стало плохо – я села на парапет спиной к дороге и тут же развернулась всем телом. Глаза будто прилипли к накрытому синим, к крошечным ногам и беспомощной ладони.
А люди шли мимо, спешили по делам: деловитые тетки покачивали толстыми бедрами и хозяйственными сумками, кто-то покупал цветы, кто-то играл в нарды, маршруточники рассказывали анекдоты и толкались на остановке. Даже ларек с курами, кажется, не закрылся, хотя бы на перерыв.
Я пересилила себя и встала с ограждения. Покачиваясь, пошла дальше. Из пекарни доносился запах свежего хлеба, тут же ставший для меня омерзительным.
Как же это странно, думала я. Жизнь вывернута здесь наизнанку. Все следят за каждым моим шагом: кто пришел ко мне, кто ушел. Аптекарша знает, откуда я, знает мое имя, знает, кем я работаю. Сплетнями пропитан воздух, каждое движение копируется и разлетается по Тифлису, как по проводам испорченного телефона.
А посреди улицы лежит мертвый мальчишка, и никому нет до него никакого дела.
Что с ним случилось? Вытащили из кабинки туалета бездыханное тело, нашли рядом шприц? Может, ударили ножом в крутой разборке? Сбила машина? Что, если пересилить себя, перебежать обратно – и приподнять синюю мешковину, посмотреть в мертвые глаза? Что я пойму тогда о жизни и смерти?
Ничего не пойму, только рискую загреметь в психушку.