– Трудно усомниться в искренности человека, который говорит так открыто, – сказал император, глядя на Лебрана и Камбасереса. – У вас еще есть возражения? – спросил он у Фуше.
– В интересах вашего величества я прошу позволения передать этим господам решение об их репатриации, когда оно окончательно будет утверждено, – возвысив голос, произнес будущий министр полиции.
– Я согласен, – сказал Наполеон, которому выражение лица Фуше показалось очень уж озабоченным.
Сановники разошлись, но решение по этому делу так и не было принято, а в памяти у Наполеона осталось смутное сомнение относительно этих четырех дворян. Г-н дʼОтсер, веря в успех, написал письмо, в котором поделился радостной новостью с домочадцами. И по прошествии нескольких дней обитатели шато-де-Сен-Синь не выказали удивления, когда явился Гулар, чтобы сообщить г-же дʼОтсер и Лоранс о том, что молодых людей ждут в Труа, где префект после принесения ими присяги и изъявления готовности соблюдать имперские законы передаст решение о репатриации. Лоранс ответила мэру, что уведомит обо всем кузенов и господ дʼОтсер.
– Значит, их здесь нет? – удивился Гулар.
Г-жа дʼОтсер с тревогой взирала на девушку, которая вышла, чтобы побеседовать с Мишю, оставив мэра в гостиной. Мишю решил, что опасности больше нет и эмигрантам пора выйти на свет божий. Лоранс, Мишю с сыном и Готар верхом отправились в лес, ведя в поводу еще одного коня, поскольку графиня намеревалась сопровождать четырех дворян в Труа и с ними же вернуться. Все, кому уже были известны хорошие новости, собрались на лужайке перед домом, чтобы проводить эту ликующую кавалькаду. Четыре дворянина выбрались из укрытия, вскочили на коней и, никем не замеченные, в сопровождении мадемуазель де Сен-Синь выехали на дорогу в Труа. Мишю с помощью сына и Готара заложил камнями вход в подземелье, а затем они втроем пошли пешком обратно. По дороге Мишю вспомнил об оставленном в укрытии серебряном кубке и одеялах, принадлежавших молодым господам, и в одиночку вернулся. Подходя к болотцу, он услышал в подземелье голоса и прямиком, через заросли, устремился к входу.
– Явились за своим серебром? – с усмешкой поинтересовался Пейрад, высовывая из кустов крупный красный нос.
Непонятно почему, ведь господа были спасены, Мишю вдруг ощутил ломоту во всем теле – так остро дало о себе знать смутное, необъяснимое предчувствие грядущей беды; и все же, несмотря ни на что, он приблизился и увидел на лестнице Корантена с витой свечой в руке.
– Мы не желаем вам зла, – сказал он Мишю. – Мы могли бы схватить ваших «бывших» дворян еще на прошлой неделе. Но уже тогда было известно, что их репатриировали. Вы – крепкий орешек, Мишю, и порядочно попортили полиции кровь, так что мы решили удовлетворить напоследок свое любопытство.
– Я много бы дал, чтобы узнать, кто нас выдал! – вскричал Мишю.
– Ну, если уж вас так это интересует, милейший, – с улыбкой сказал Пейрад, – рассмотрите как следует подковы своих коней, и вы поймете, что предали себя сами!
– Что ж, не поминайте лихом!
С этими словами Корантен знаком подозвал капитана жандармов, удерживавшего лошадей.
– Этот убогий работяга из Парижа, который так сноровисто подковывал лошадей на английский манер и недавно ушел из Сен-Синя, был соглядатаем! – вскричал Мишю. – А потом они нарядили своего человека вязальщиком хвороста или браконьером, и тот по особому рисунку подков в дождливую погоду проследил за нами! Что ж, теперь мы и правда квиты.
Скоро Мишю утешился: в том, что полиция обнаружила тайник, опасности не было, ведь молодые дворяне снова обрели гражданские права и свободу. И все же его предчувствиям суждено было сбыться: особенность полицейских и иезуитов в том, что они не забывают ни друзей, ни врагов.
По возвращении из столицы дʼОтсер-старший очень удивился тому, что добрые вести его опередили. Дюрье был занят приготовлением вкуснейшего ужина, прислуга принарядилась в лучшее платье, и все с нетерпением ожидали изгнанников, которые приехали около четырех пополудни, радостные и смущенные: в течение двух лет им предстояло жить под надзором полиции и ежемесячно наведываться в префектуру; покидать пределы коммуны Сен-Синь было запрещено. «Я пришлю вам явочный лист на подпись, – сказал молодым людям префект. – А через несколько месяцев вы сможете подать прошение о смягчении условий. Они, кстати, одинаковы для всех соучастников Пишегрю. Я за вас похлопочу». Эти ограничения, пусть и заслуженные, слегка омрачили радость молодых людей. Лоранс же, узнав, в чем дело, рассмеялась.
– Император французов не очень хорошо воспитан, и миловать ему пока что в новинку! – сказала она.
