«Славные ребята» бодро закивали головами, соглашаясь с мужчиной. Я тоскливо посмотрела на ловчего, на мокрую траву и на клонившееся к краю небосвода солнце. Гулять в такой компании меня не тянуло, но, похоже, у Смеяны был какой-то план, да и отпускатьее одну было нельзя. Тяжело вздохнув, я нехотя покинула свое нагретое местечко и подошла к ожидавшей меня компании.
Мы двинулись на прогулку в сопровождении четырех парней, имена которых я не сразу запомнила. Они особо не разговаривали со мной, всеми силами стремясь обратить внимание красавицы Смеяны на себя. Подружка была необычайно разговорчива, весело смеялась и легко поддерживала нить разговора. Я же, нахохлившисьи запихнув замерзшие руки в карманы, держалась позади всех и отвечала односложно, если ко мне обращались.
Мы дошли до стоявшего у выезда хлева, поднырнули под сетку забора и обошли здание. Вокруг строения были раскиданы груды битого кирпича и буйно разрастался боярышник. Парни первыми сунулись в колючие ветки и предупредительно раздвинули их руками, обмотанными куртками, чтобы мы могли безопасно пройти. Оскальзываясь в грязи и прикрывая глаза, мы аккуратно протискивались сквозь буйные заросли и наконец оказались в чьем-то дворе.
– Тут тихо идем. Дед Макар – псих, – зашептал веснушчатый главарь.
Мы кивнули и медленно пошли через темный двор, заваленный разным хламом: детскими трехколесными велосипедами, пластиковыми ящиками с пустыми бутылками и прочими достижениями цивилизации. Смеяна дотронулась до моей руки и указала на свой нос. Я отрицательно покачала головой – преследовавшая меня вонь здесь не усилилась. Тут хватало своих ароматов – сладковатый запах гнили от упавших яблок, которые никто даже и нее думал убирать, вместе с резкой вонью компостного рва, вырытого вдоль покосившегося забора, создавали впечатляющую композицию. Мы продвигались к рву, ступая шаг в шаг за провожатым. У пустого бидона мы свернули налево, прошли по скрипучей поваленной лесенке под укрытие из парника. Я споткнулась о кротовью ямку и чуть не рухнула в сваленные горкой жестяные банки. На меня тут же недовольно зашикали и жестко потянули вперед.
Добравшись до края участка, ребята слаженно приподняли часть забора и, легко вынув штакетник из основного полотна, открыли проход в рощу. Мы перепрыгнули канаву и оказались в природном коридоре. Слева и справа от нас стеной возвышались стройные стволы берез. Сквозь переплетенные кроны деревьев нельзя было рассмотреть небо: свет почти не проникал вниз. Лишь верхние листочки были подсвечены солнцем, а чуть ниже по белым стволам струились сумерки. Трава казалась почти черной, по ее примятым низким росткам еле угадывались очертания тропинки.
– Денчик, ты вперед, – скомандовал главарь. – Давай руку, тут на корнях можно поскользнуться.
– Спасибо, Антон, – жеманно захихикала Смеяна, принимая протянутую руку. – А почему мы выбрали такой странный путь? Разве с поля было бы не легче пройти?
– Не-а, другого хода нету. С поля никак, там все кустами поросло, если только поверху лезть, – за свободную руку подругу схватил другой парень. – А со стороны деревни перекопали все, мусором зашвыряли, а потом и деревьями завалило. Мелюзга зимой через дальний выпасник обходит, но это долго.
Я вспомнила странную траншею, которая простиралась с одной стороны села и упиралась в ограду кладбища. Она была кривой, неровной и глубокой, соответственно, непригодной для кабеля или канализации. Смеяна перехватила мои размышления и решила уточнить происхождение этой траншеи у ребят. С радостной готовностью угодить красавице, перебивая друг друга, они поведали нам историю, которая произошла лет пятьдесят назад.
В деревне появился свой священник. Носил рясу, таскал с собой книги и иконы и всеми силами стремился сыскать признание у народа. Он выстроил себе маленький домик на одну комнату, обосновался в старой церкви и стал приводить ее в порядок: обновилстропила, что грозили обрушить крышу на головы прихожан, раздобыл краски и оживил иконостас, снес старый забор. Нормальный работящий был мужик. Проводил службы, крещения, свадьбы, отпевания, а потом за праздничным столом упивался да частушки матерные пел. К вдовам частенько захаживал. Народ любил его за простоту, доброту и веселье. Редко кто бежал к нему как к служителю божьему – скорее как к другу. Все к нему привязались.
