Только когда солнце зашло за горы и силуэт на скале поблек, а затем и вовсе исчез, страх постепенно прошёл. Быстро темнело. Он достал фляжку, опустил в ручей и, наполнив до половины, глотнул ледяной воды. Потом медленно встал и отправился спать. Когда он закрыл глаза, пронеслась вереница видений, ярких и мимолётных: белые облака над зелёным холмом, чёрные реки под толщами льда, небо в кольце вершин, луна в лабиринтах угрюмых скал. Затем всё пропало, осталась лишь тишина в безграничном пространстве… И уже не сознавая себя, он погрузился в эту тишину.
Утром, когда в вышине меж зубцов красно-жёлтой скалы блеснуло солнце, он уже проделал изрядную часть пути. До скалы было совсем близко: гигантская каменная стена, заслонившая половину неба и освещённая сверху бесчисленными золотыми лучами. Грандиозная симфония света. От этого зрелища трудно было отвести взгляд, и он ненадолго остановился, заодно отдохнул. Теперь, ясным искрящимся утром, не оставалось сомнений: вчерашний силуэт на скале был тенью горных отрогов.
Снежник, по которому он шёл, поворачивал вправо, затем влево и обрывался у нагромождения валунов, где начинался каменный кулуар, довольно крутой, на самом верху терявшийся среди остроконечных скалистых вершин, всё ещё пребывавших в глубокой тени и лишь кое-где затронутых солнцем. Выше открывалась сияющая синева. Он направлялся туда.
Кулуар потребовал больше усилий, чем представлялось: то угловатые камни легко разбирались руками и скатывались из-под ног, то приходилось карабкаться по уступам обширных каменных плоскостей, почти вертикальных. Только во второй половине дня он наконец достиг черты горизонта и, преодолев последние метры, увидел ледник, окружённый цепью вершин: так называемый амфитеатр, или цирк – самый верх.
Погода испортилась: белёсое небо, низкие серые тучи со свинцовым отливом, лишь где-то сзади внизу – узкий просвет в синеву. Угрюмый пейзаж, чёрно-белый. Огромная чаша. На дне – полный хаос: моренные насыпи, разломы серого льда, мутные озерца, полосы грязного снега, трещины в кромешную тьму, а по бокам – невысокие чёрные скалы, местами в снегу. Мысль о том, что это и есть пики гор, разочаровывала: они не поражали.
Однако это унылое место было пронизано какой-то опасной, безвременной красотой, чуждой всему человеческому, вообще всякой жизни, но притом завораживающей и притягательной. Это и нравилось, и заставляло держаться настороже. Дул сильный ветер. Серые облака цеплялись за чёрные скалы, срывались, проносились над хаосом каменных насыпей, цеплялись за скалы на противоположной стороне амфитеатра и наконец исчезали из виду. Где-то там, ближе к левому борту, у пирамидальной скалы – перевал. Замкнутый однообразный ландшафт искажал пространство: казалось, будто всё рядом – и скалы, и облака, однако он знал, что до перевала ещё идти и идти.
Только к вечеру из последних сил он добрался до перевального взлёта. Собственно, взлёт – пустячная осыпь, низкая и даже не крутая. Небо немного поднялось и стало рельефным. Над цирком, однако, по-прежнему мчались рваные облака. Сильный холодный ветер со шквальными порывами ни на секунду не утихал. Скалы протяжно гудели, иногда то с одной, то с другой стороны доносился странный печальный стон. Основательно промёрзший, он подтаскивал камни для защиты от ветра и ставил палатку, которую то и дело вырывало из рук. Из-за усталости не помогала и работа – холод пробирал до самых костей. К тому же донимал свист в ушах. Хотелось тепла и побыть в тишине, пусть даже недолго.
В палатке было гораздо лучше, почти хорошо. Надев пуховку и сверху закутавшись в спальник, он понемногу пришёл в себя. Удачно, что остановился не на самом перевале, как предполагал, а несколько ниже: ветер на гребне ураганный. Но стоило только согреться и слегка отдохнуть, как пробудился голод, на этот раз особенно сильный. Последние дни голод не проходил никогда: ни после еды, ни во сне, но напряжение, риск переходов смещали его на второй план. Внизу относительно просто неделю не есть, но здесь, на высоте, когда в запасе больше нет сил, опасен и день без еды. Если впасть в забытьё, наслаждаясь теплом, предаться далёким мечтам, а то и заснуть, чего больше всего и хотелось, голод отступит, ощущение тела ослабнет и пропадёт, затем хлынут ярчайшие грёзы, всё более грандиозные и роскошные, пока наконец даже идея открыть глаза, пошевелиться, вернуться в сей мир не представится подлинным ужасом – горная болезнь, фатальный исход.
Преодолевая себя, он медленно протянул руку, подтащил рюкзак и высыпал содержимое на дно палатки. Провизии, при экономии максимальной, осталось на три дня, бензина – на полтора. Но этого хватит: завтра он спустится на ледник, послезавтра пройдёт его весь, а там уже скоро альпийские луга. День без огня и день или два без еды, но уже более или менее внизу, в общем-то, пустяки.