Начались провалы в памяти. Всё вдруг переставало существовать, в том числе и он сам. Ни времени, ни пространства – вообще ничего. Он не обратил бы внимания на эти провалы, если бы не очевидный разрыв каузальности: вот он стоит и держит в руках штангу палатки, а потом сразу сидит на снегу и роется в рюкзаке. Но больше всего поражало, что он, как ему стало ясно, продолжал что-то делать и во время провалов, при полном отсутствии «я». «Интересно бы взглянуть на себя в подобный момент. Кто, собственно, это такой – жесты, лицо, выражение глаз?» – маячила мысль. Но сейчас эта страшная мысль вызывала лишь пассивное любопытство. Чернота разрасталась, всё короче становились эпизоды присутствия и наступали всё реже. Последнее, что, очнувшись на миг, он зафиксировал в памяти – в тёмной палатке, закутавшись в спальник, он пытается разжевать очень твёрдый сухарь. Потом наступила кромешная тьма, без единого проблеска…
Утром шёл мокрый снег – редкие крупные хлопья. Вверх по леднику всё занесло снегом: и хребты, и вершины вдали, и небольшие холмы. Только местами темнели отвесные стены и острые скалы. Длинные серые облака вереницей тянулись с вершин и плавно спускались в долины. Внизу белого было значительно меньше: свежий снег лежал лишь на недавно зелёных вершинах.
Медленно, в полубреду, часто замирая, чтобы перевести дух, он засовывал вещи в рюкзак, небрежно, вперемешку со снегом и льдом: как бы то ни было, надо идти. Спрессовав вещи ногой, наконец затянул ремни. Сидя в снегу, подтащил рюкзак, накинул на плечи лямки, со страшным усилием встал. В глазах потемнело, бешено колотилось сердце, в горле пересохло, невыносимо хотелось пить. Как только смог, сделал шаг – те же последствия. В следующий раз он сделал три шага, потом целых пять. Но десять шагов – через час. Быстро идти не получалось.
Только к полудню выработался какой-то ритм. Снег то ли закончился, то ли растаял, и он шёл по камням. Моросил дождь. Чем дальше, тем выше и круче становились моренные насыпи: циклопический лабиринт. Груды камней, ледяные откосы, колодцы и трещины в никуда. На подъёмах и спусках камни под ногами то и дело соскальзывали, обнажая открытый лёд. Всюду сочились грязные ручейки. Из бездн подо льдом, о которых не хотелось и думать, доносился глухой и невнятный рокот, что-то там рушилось, обваливалось, плыло. То с одной, то с другой стороны раздавались хлопки, следом – эхо: трескался лёд. Короткий и резкий щелчок – упал одиночный камень, нарастающий гул и внезапная тишина – оползень мелкого щебеня, грязи и льда. Где-то журчала вода, то тише, то громче. В этой какофонии явственно различались человеческие голоса, иногда даже пение, но было не до них.
Среди дня хлынул ливень. Он решил отсидеться, даже достал защитную ткань и завернулся в неё, хотя давно уже промок насквозь. Блеснула молния, на миг осветив бесконечные пирамиды чёрных камней электрическим светом, прогрохотал гром. Новая вспышка и снова раскатистый гром… Он пробовал думать о солнце – не получалось: воображаемые картины тут же смывало дождём, казалось, весь мыслимый мир – это ливень, холодные мокрые камни и серая мгла, а чего-то другого не было, нет и не будет уже никогда…
Тем не менее гроза прошла. Минуя многометровые разломы льда, поднимаясь на насыпи, огибая озёра, он пробирался вперёд. Воды сильно прибавилось, из-под камней сочилась скользкая глинистая слизь, которая забивалась в подошвы и мешала идти. Небо, однако, светлело, серая мгла собиралась в отдельные облака. Ближе к вечеру, поднявшись на насыпь, высокую и крутую, он не поверил своим глазам: конец ледника.
Внизу из чёрного грота вырывался бурный поток и, устремляясь вниз, пропадал за отрогами гор. Справа, у скал, тянулись ниспадающие моренные холмы, а ниже виднелся тёмно-зелёный откос – трава! Как можно скорее туда!
Холмы никак не кончались, но к сумеркам он добрался до склона. Настоящая почва, земля, хотя и каменистая; редкая, невысокая трава. Он сел, освободился от рюкзака, откинулся на спину и растянулся. Ни звука, лишь рёв ледяного потока. Призрачные белёсые облака в угасающем небе, совершенно недвижные; сквозь бледную дымку – яркие звёзды…
На следующий день светило солнце, в синеве – ослепительной белизны облака. Золотистые, красные, жёлтые, чёрные скалы и, пониже, зелёные горы, искрящийся снег, голубые озёра придавали ландшафту непередаваемый колорит. Только в самом верху ущелья яркость и цвет угасали: хребты и высокие пики терялись в тумане и нагромождении туч. Иногда сверху дул ветерок, тихий и легкий, но он приносил с собой холод и лёд, одиночество и пустоту: грёзы вечных снегов спускались в долины.