Что же касается Киара — конечно, пыл юности взял верх над доводами разума и наставника, так что он продолжил свои ночные вылазки, где предыдущей ночью его и скрутили рабы Иоанниса. Тот, помня, что Киар спасенный Галеном раб с Кипра и по-своему дорог своему хозяину — велел запереть его в одном из кубикулов — маленьких комнат с глухими стенами. Тем же утром, у него была встреча со старым другом Демидом, что по вине Галена лишился весьма хлебного места при амфитеатре.
Не отличаясь особенной изысканностью, их план мести не заставил себя ждать. Думаю, он пришел в их умы самым естественным образом. Последним звеном цепочки, что мы раскрыли, стало близкое знакомство Демида и эдила игр, откуда они все и знали о готовящемся представлении с изощренной казнью бриттов. Происхождение Киара и возможность умолчать о том, кому он принадлежит, довершили элегантный сценарий устрашения.
Пергам оказался насквозь пронизан сетью интриг и самых разных группировок, которые прежде, по молодости, укрывались от неопытного глаза Галена, а теперь, с ростом его авторитета и известности, выплыли наружу во всей своей скверной полноте.
Не коснувшись лично Галена, римского гражданина, попавшего к тому же в милость у Азиарха, они ясно продемонстрировали, насколько ему стоит остерегаться длинных рук своих противников. Тем более, смертельная опасность продолжала угрожать Киару.
Я помню тот вечер, когда кризис прошел и стало ясно, что Киар выжил. Чудом, невероятным стечением обстоятельств лихорадка его пошла на убыль и серая бледность лица сменялась легким румянцем. На его животе виднелся длинный багровый шрам, который Гален регулярно смачивал крепленым вином, смешанным с медом, а также увлажнял масляными компрессами.
Как только Киар смог подняться на ноги — Гален незамедлительно устроил манумиссию — его официальное освобождение. Мы осуществили это не публично, не привлекая внимания горожан. Ведь Пергам куда меньше Александрии и, тем более, Рима — любые слухи расходились практически моментально.
С этого дня Киар стал вольноотпущенником.
— Тебе нельзя оставаться в этом городе, Киар — они пока не могут причинить вреда мне, но ни за что не смирятся с тем, что выжил ты. Послушай меня! Я помогу тебе незаметно покинуть город, а на рассвете садись на корабль — напутствовал юношу Гален.
— С остановкой в Сиракузах, где тебе не стоит даже сходить на берег, судно доставит тебя в Рим. Ну а там… одни боги тебе помогут Киар, но нет в империи места надежнее, где ты смог бы затеряться, а может даже и преуспеть. Судьба способна творить самые удивительные события! — успокаивал врач. Казалось, что в большей степени самого себя.
Киар был совершенно растерян и еще не до конца оправился, чтобы препятствовать каким бы то ни было замыслам или, тем более, проявлять собственную инициативу.
Когда под покровом ночи мы, накинув плащи с капюшоном, отвели юношу к ожидающему в повозке крестьянину, согласившемуся к рассвету отвезти его к пристани, Гален похлопал Киара по плечу и сунул ему мешочек с деньгами.
Возьми это и, Киар — он улыбнулся, глядя в глаза юноше, — попробуй выжить! Не падай духом.
Молодой кельт нервно сглотнул. Вихрь событий последнего года его жизни не смог бы перевариться умом и за много больший срок, чем был ему отведен.
— Спасибо господин, спасибо мастер! — беспокойно бормотал юноша. Его разноцветные глаза светились восхищением и благодарностью.
За миг до того, как крестьянин стегнул лошадь и повозка тронулась, Киар посмотрел на Галена.
— Я молюсь богам, своим и вашим, чтобы однажды они дали мне шанс отплатить тебе, господин. Ты сделал для меня невозможное. Намного больше, чем люди могут делать друг для друга и больше, чем я заслуживал.
Гален не успел ответить.
Вздымая пыль и громко зашуршав колесами на щебне, повозка тронулась. Кажется, Киар преуспел в изучении языка намного больше, чем мы думали.
Почти четыре года прошло с тех пор, как Гален стал архиатром амфитеатра. Годы эти были наполнены сотней случаев и историй, рассказать или вспомнить все из которых — выше моих сил. Они послужили той бесценной школой жизни и медицинского искусства, что выковала того, кем я стал к своим двадцати четырем годам, когда наполненные ветром паруса вернули меня к семье, в Александрию.
Я изрядно окреп — руки и разум мои стали сильнее и выносливее. Словно железо, я закалялся в горниле постоянных упражнений в гимнасии, в десятках операций, порой длительных. Ум же тренировал в ежедневных медицинских и философских диспутах со своим наставником — человеком, равного которому по образованности я едва ли смог бы найти.
Гален произвел подсчет и, мне остается только довериться его математической точности, но за четыре года, что он был архиатром, погибли пятеро гладиаторов, если не считать одного убитого в самое первое лето, когда проходила инсценировка сражения при Рокстере, а вернее бойня. Много ли это?
