Тепло принятый семьей обратно, я искренне радовался, что отец гордился мной. Старший брат Луций крепко пожал мне руку. Зрение все чаще подводило отца и брат теперь взял на себя почти все управление семейным делом, так что с головой погрузился в заботы.
Второй мой брат, Гней, пару лет назад уехал обучаться риторике и другим премудростям в Анций. Там у отца был старый знакомый, любезно согласившийся принять пытливого юношу. Мечтой его стали публичные выступления в суде и, как рассказывал хохоча отец, Гней зачитывался Цицероном все время до отъезда и по вечерам произносил знаменитые речи так рьяно, что теперь даже юная Гельвия могла бы процитировать парочку на память.
Ну а сама Гельвия, моя младшая сестренка — эта хитрая нимфа со смехом бросалась мне на шею и упорно звала Эскулапом[80]— римским братом Асклепия у греков. Признаюсь, впервые за ужином услышав из ее уст такое сравнение, я густо залился краской, на потеху всего нашего небольшого семейства.
Семья — как много тепла и радости в этом слове. Как дороги они все моим сердцу и памяти. Сейчас, когда почти полвека спустя я пишу эти строки, никого из них уже нет на свете. Боги отмерили мне больше, чем моим родным, и лишь им одним известно, для каких деяний.
Но тогда, в ту раннюю пору, когда мне шел лишь двадцать пятый год, я беззаботно и искренне радовался своим первым успехам и, вскоре после письма Галена, принял важнейшее для всей своей дальнейшей жизни решение. Решение, иного которому я не мог себе представить.
Я отправился в Рим.
Уже несколько дней я пытался найти хотя бы одного александрийского капитана, кто готовил бы судно, чтобы отправиться в Остию — главные морские врата и гавань Рима. Находясь в самом устье Тибра, на берегах которого за многие века выросла столица будущей Империи — при Траяне Остия обзавелась новым портом.
Тщетно — жалуясь на погодные условия, все, кого мне доводилось спросить, откладывали плавание на долгие месяцы. Судоходный период к концу октября традиционно умирал и, если бы мне не повезло — пришлось бы ждать попутного судна по меньшей мере до весны. Или же долгие месяцы добираться по суше, но такой поход таил в себе множество опасностей, равно как и неудобств.
Шел седьмой день после октябрьских ид. Учитывая расстояние между Остией и Александрией, какое при скорости не более пяти узлов в час возможно было преодолеть недели за две с 138 половиной — шансы найти отважного капитана, готового рискнуть и отплыть в межсезонье, были невелики. Нужен был кто-то опытный и готовый остаться на зимовку в Риме или поблизости.
Тем не менее, корить за промедление мне было некого — отправиться раньше я бы не смог. В Александрии меня задержали обстоятельства чрезвычайной важности — заболел наш отец.
Как-то вечером, после неудачной сделки он вернулся домой с трясущимися руками. Лицо было багровым, словно он был взбешен. Только отец, напротив, был вялым, жаловался, что его голова вот-вот расколется, словно от пульсирующего внутри молота, а когда мой брат, первым встретивший его в атриуме, предложил воды — отца обильно вырвало.
Страшно взволнованный, я осмотрел его и прощупал пульс, судорожно пытаясь вспомнить, на что учил меня обращать внимание Гален. Толчки были необычайно сильными и частыми, словно мой пожилой отец перезанимался в гимнасии.
Я припомнил похожий случай в Пергаме, среди местной знати, у вернувшегося с охоты старика, загнавшего и себя и лошадь в погонях за лисицами. В памяти не вовремя всплывали его бормотания, когда старик нахваливал лисье мясо.
— По осени оно необычайно нежное, потому как лисы натрескаются перебродившего винограда… — рассказывал старый охотник, тяжело дыша, с таким же пунцовым лицом, пока Гален готовил скальпель. Вскоре врач рассек одну из жил на его руке.
