За схожий период, когда архиатром был куда более искусный в интригах, чем в медицине Демид, погибло около шестидесяти. А значит, с полсотни жизней были спасены благодаря знаниям и таланту Галена. Его особым, новым подходам к лечению, а также и общему образу жизни вверенных ему гладиаторов.
Ну, может быть, совсем небольшая доля заслуги в этом принадлежит и мне. По крайней мере, сам Гален подчеркнул, что я был ему крайне полезен, многому научился и заслужил награду за эти плодотворные годы.
Не знаю, какие гонорары получал сам Гален, но он вручил мне почти семь тысяч денариев! Двадцать семь тысяч сестерциев, выданные им в золоте, для удобства транспортировки, сложились в несколько мешочков, весьма ощутимо утяжелявших карманы моего плаща и дорожную поклажу. Взял я, правда, только половину — остальное попросил Галена сохранить до моего возвращения. Пусть при Антонинах империя и была безопаснее для путешественников, чем в любой другой период своей длинной истории, но за эти деньги риск лишиться головы был более чем осязаем. В Александрии, чтобы заработать такую сумму, мой отец потратил бы, почти вдвое больше времени!
Так что теперь я мог с гордостью возвратиться к семье, которую не видел пять долгих лет. Возмужавшим, независимым и, главное, нашедшим себе достойное занятие. Конечно, не навсегда — мне предстояло еще научиться очень многому.
Мы условились с Галеном, что через полгода, или немногим больше, отдохнув в кругу семьи и подарив всем родным дорогие подарки, я вернусь в Пергам и продолжу свое обучение. Но судьбой было уготовано иное.
Вспыхнула война с Парфией, могущественной империей и давним врагом Рима. Уже находясь в Александрии, я получил письмо от Галена, где он в спешке и несколько сумбурно рассказывал обо всем произошедшем, включая упразднение игр в амфитеатре и серьезные беспорядки в городе. Наступали тяжелые времена.
Получив известие о смерти императора Антонина Пия, парфяне, полагая смену власти отличным моментом для коварных планов, вторглись в Сирию. Свергнув римского наместника, они устроили кровавую резню. Глубоко возмущенный и взбешенный их бесчестием, глава Каппадокии — соседней римской провинции — Марк Седаций Севериан, с одним легионом во главе пришел на подмогу, но в трёхдневном сражении при Элегее, стоявшее насмерть римское войско медленно истекло кровью и было полностью уничтожено, а сам Севериан бросился на меч. Врагов было чудовищно много.
Тут и там происходят бесчинства перепуганной толпы, писал Гален. Многие аристократы бежали. Контроль над Азией, столь близко находящейся к местам вторжения парфян, всерьез пошатнулся. Разгоралась паника.
Пристроив нуждавшихся родственников и друзей на корабли, отправлявшиеся в безопасные гавани, сам Гален собрал все необходимое и выдвинулся в Рим.
Я держал в руках папирус, исписанный почерком учителя, выдававшим его спешку и волнение. На нижней кромке зияло выразительное пятно, словно он случайно разлил чернила и край папируса угодил прямо в лужицу. Имей Гален достаточно времени, он бы, конечно, переписал все на чистом. Зная его педантичность — это было лишним доказательством серьезности ситуации и той вынужденной спешки, что была спутницей всех принятых решений.
Я отложил свиток и тяжело вздохнул. Шум Александрийских улиц за окном нашего дома, совмещенного с лавкой отца, казался таким же, как и прежде. Разбитые легионы, бросающиеся на меч наместники и городские беспорядки — все это было где-то там, далеко-далеко. Однако, где бы ни происходили события — как и всей Империи, они касались меня самым чувствительным образом.
