Мы с любопытством уставились на врача.
– Истинная ценность человека измеряется в тех вещах, к которым он стремится. Ты достойно отвечаешь, врачеватель.
– Ах Рустик, ну и любит же напустить пафоса, хотя, надо сказать, красиво выразился! - Север расхохотался.
– Мы еще поговорили о разных материях, после чего Рустик предложил мне прокатиться с ним в его загородную виллу, где он до суда содержит одного чрезвычайно любопытного, как он выразился, пленника. Как вы понимаете – я не был в положении человека, способного отказаться, откланяться и выйти. Разумеется, мы поехали! Там же и произошла беседа, о которой я собираюсь вам сейчас поведать. Прелюбопытнейший попался человек, но какая трагическая судьба!
В следующие минуты Гален рассказал нам об Иустине по прозвищу Философ. Это был немолодой уже мужчина, относящий себя к той же секте, с которой отчаянно и жестоко боролся еще Нерон – к христианам. О них я в ту пору кое-что уже слышал. Император Нерон, обвиненный в страшном пожаре в Риме, как раз лет сто назад, указал, будто бы именно они виновники и поджигатели. Все потому, что глядя на падание нравов в его правление, они осмелились предрекать империи скорый конец. Немало их представителей за это были преданы страшным смертям на крестах и в цирке, оказавшись скормленными львам и прочим диким зверям.
Гален рассказал нам, что прекрасно владеющий греческим Иустин с самой юности с жадностью пустился по течению полноводной реки познания. Изучал пифагорейцев, стоиков, ходил на лекции платоников, заглядывал к перипатетикам, а истину нашел в христианстве. Было невозможно представить, как может человек, что в греческих драмах Софокла, Эсхила и Еврипида велик и всемогущ, а герои так вообще тягаются с богами, быть таким смиренным и ничтожным в представлении христиан?
Считая, что бог всемогущ, человек ничтожен, а за пределами жизни всех нас ждет небесное царство, если жили праведно, Иустин находил немало насмешек. Но упорствуя, нажил в то же время и немало врагов. Главным же из них оказался некий философ Кресцент, который полил ученье Иустина грязью, а тот его, в свою очередь, вооруженный диалектикой, раскатал по булыжникам Форума – хохотали все. Кресцент отправился в суд. Иустина схватили…
Покашлял, перехватывая слово, Эвдем.
– Так ты с ним поговорил хоть? Или чем дело то кончилось? Мало ли богов выдумано, судить то за что?
– Поговорил – мрачно кивнул Гален. - Бог христиан всемогущ, создал наш мир и ждет от нас нравственной чистоты, готовый всякому воздать на небесах. Богов Рима, равно как и греческих, не существует. Простые смертные люди, даже императоры, не могут обожествляться.
Лица присутствующих задумчиво напряглись. Никто не был согласен с такой формулировкой, но каждый подбирал слова, чтобы объяснить почему.
– Если я помню верно – начал Эвдем, – у Платона бог это прежде всего учение об идеях, а вот у Аристотеля скорее некая концепция неподвижного двигателя. Мысли, которая мыслит саму себя, чтобы существовать. Нечто похожее на душу мира у Платона.
– А причем здесь нравственность? – возмутился кто-то.
– Постойте, мораль, то есть этика, обсуждается и у Аристотеля – встрял Север.
Никто его не перебивал.
– У каждого предмета материального мира есть своя энтелехия — причина и цель его существования. Благо – тоже своего рода причина деятельности, а потому этичен тот поступок, в котором частное благо соотносится с благом всеобщим. У стоиков это еще зовется Целое. И все рассматривается через соответствие вот такой природе Целого. Марк Аврелий, наш император, кстати, без ума от этой идеи – Север хмыкнул.
Я не смог бы вспомнить и рассказать обо всем, что мы обсуждали в тот вечер. Слаба человеческая память, да и никогда я не блистал по части философии. Не удалось бы мне потягаться ни с Галеном, ни с Эвдемом ни, тем более, с такими риторами, как Гней Клавдий Север. Так что в тот вечер я почти все время молчал и помню только, чем Гален закончил.
– Последователи Христа взывают к невозможному. Требовать, чтобы адепты принимали все догматы на веру, без логической демонстрации… Мне нравится их подход! Их презрение к смерти, образ жизни безбрачия, воздержание в еде и питье, а также эта острая страсть к «справедливости» – все это достойно людей мыслящих. Вот только мыслить-то они и отказываются, предпочитая веру! Рустик, конечно, вдохновленно призывал Иустина одуматься и вернуться к почитанию богов. По крайней мере внешнему. Право же, никто ведь не просил Иустина уверовать в Юпитера искренне! – голос Галена гремел над триклинием. – Но и идти напрямую против законов было безумием. Зачем!? Он слишком упорен – боюсь, что помиловать его не смогут – подвел итог Гален. – И дело совсем не в истинных богах или ложных – непослушанием, дерзостью своей независимости, Иустин расшатывает устои. Как империя может мириться с брошенным самим ее основам вызовам?
– А ты то сам? С тебя то обвинения сняты? – снова встрял Эвдем. Всем не терпелось понять, чем кончилась встреча с префектом.
