– Когда Иустина увели, – продолжил Гален, – мы вновь остались с Рустиком наедине. Если, конечно, не считать ликторов, неусыпно сторожащих любого магистрата его уровня.
– Я задал ему вопрос – хотел узнать, что префект посоветует мне делать с теми, кто клевещет и строит вокруг заговоры?
– Видно было, что он уже изрядно устал. «Не забывай», – сказал он мне, – «при всяком событии, повергающем тебя в печаль, опираться на основную мысль – не событие это является несчастьем, а способность достойно перенести его — счастьем».
– Скоро и аудиенции конец – меня привезли обратно в Рим. Все обвинения, конечно, сняты, а у Рустик пригласил как-нибудь, когда он станет посвободнее от забот, отужинать и обсудить некоторые темы, которые нас обоих живейше интересуют. Думаю, дружба с ним пошла бы мне на пользу – Гален смущенно улыбнулся.
Эвдем восхищенно похлопал, а Север, знающий Рустика, вероятно, куда ближе чем мы все, отложил кусок курицы, который жевал – он снова смеялся.
Раб подбежал вытереть руки патриция от жира.
– Оказывается, еще до клеветы Марциана с Антигеном, префект несколько раз слышал обо мне. И от кого же вы полагаете? – Гален взглядом обратился к Северу, передавая ему слово. Но тот не успел произнести ни звука. В следующий же миг в триклиний, где мы расслабленно возлежали после плотных закусок и утомительных бесед, вбежал один из перепуганных рабов Галена.
– Господин снова они!
– Кто они? Где? – непонимающе глядя приподнялся на локтях Гален.
Только сейчас я понял, что за долгим своим рассказом учитель не выпил ни капли вина, а в его кубке плескалась совершенно прозрачная вода. Воздержанность Галена в тот вечер оказалась очень кстати.
– Преторианцы! И с ними их центурион! Я боялся, господин, что одним только стуком руки он вышибет нам дверь – сбивчиво затараторил перепуганный раб. – Требуют тебя, господин, и чтобы в подобающем виде – непременно в тоге. Вызывает сам император!
Раб упал на колени и покорно склонил голову.
***
До сих пор не могу понять, почему Гален в тот вечер решил взять меня с собой. А главное – почему ему это позволили. Как бы то ни было, после роскошных дворцов Кипра, Пергама и Рима судьба подарила мне шанс взглянуть за кулисы дворца, стоящего много выше всех других в империи. Побывать в стенах, откуда правят и принимают судьбоносные для миллионов решения те, кто владеет почти всем известным нам миром.
Сбитые с толку внезапностью просьбы, в сопровождении дюжих преторианцев мы отправились в Палатинский дворец - главную резиденцию императора. Нас встретило огромное здание, размером с базилику и, казалось, такой же высоты. Полное мрамора и колонн, эта живописная махина была воздвигнута великим Рабирием, еще при императоре Домициане. Блестящий архитектор разделил дворец на две части – публичную, где император проводил множество встреч, обрядов и аудиенций. А за ней находились не менее громадные покои, где жила семья императора, вместе с сотней его слуг и придворных. На всех этапах подхода ко дворцу нас встречали преторианские патрули.
После убийства Цезаря, парой веков ранее, число солдат, охранявших первых лиц империи, неизменно лишь росло. Проследовав через колоннаду мы оказались в тронном зале. Сейчас он был пуст, слабо освещен, но даже в полумраке поражал своим великолепием. Уходящие в небо своды и мозаики из самых ценных сортов мрамора на полу привлекали взор, заставляя голову кружиться. Казалось, сами мраморные стены здесь дышат величием и торжественностью. Богатство и масштаб ослепляли.
– Мне это не по душе – тихо шепнул мне Гален, когда мы поднимались по одной из лестниц.
Я вопросительно посмотрел на него.
– Все это давит на меня, Квинт – продолжил шептать Гален. – Все эти несметные богатства, могущество, присланные солдаты, префекты и императоры…конечно, приятно внимание тех, кто в величии своем уступает одним лишь богам, но… – Гален не успел договорить.
Мы перешли в часть личных покоев, сходу потрясшую нас своей пестрой роскошью. Пышные террасы, напомнившие мне о чудесах садов Семирамиды, фонтаны, струи которых били изо рта статуй богов и древних героев. Великолепие фресок и изваяний дворца могли взбудоражить воображение любому, будь он хоть знатоком изящества, хоть простым невежей. Потрясенно оборачиваясь по сторонам, я подумал, что по украшавшим дворец плодам искусства можно было бы, пожалуй, изучить всю историю Рима, со времен вскормленных капитолийской волчицей Ромула и Рема[3].
